Менялы
Шрифт:
Поэтому Майлз сидел, трясясь от страха, пока Оминский расправлялся с рыбой.
Неожиданно ростовщик-акула спросил:
— Можешь держать в порядке книги?
— Вести бухгалтерию? Да, конечно, когда я работал в банке…
Жестом ему было приказано замолчать; глаза холодным оценивающим взглядом впились в него.
— Возможно, я смогу тебя использовать. Мне нужен бухгалтер в «Двух семерках».
— В оздоровительном клубе? — Для Майлза было новостью то, что Оминский владеет или управляет клубом. И он добавил: — Я был там сегодня, до того как…
— Когда я говорю, — прервал его Оминский, — молчи и слушай, только отвечай на вопросы, когда
— Да, мистер Оминский. — Майлз почувствовал огромное облегчение. По крайней мере ему дают отсрочку. А на каких условиях и почему — уже не важно.
— Тебя будут кормить и дадут комнату, — сказал Оминский, — и об одном хочу тебя предупредить: держи руки подальше от кассы. Если я когда-нибудь узнаю, что ты своровал, ты пожалеешь, что обокрал меня, а не банк во второй раз.
Майлз инстинктивно вздрогнул и не из-за упоминания о краже — он и не собирался этим заниматься, — а от того, что сделает с ним Оминский, если когда-нибудь узнает, что в его лагере появился Иуда.
— Джул отвезет тебя и устроит. А чем заниматься, тебе скажут. Это все. — Оминский жестом отпустил Майлза и кивнул Ларокке, наблюдавшему за ними, сидя у стойки бара.
Майлз подождал у двери, пока те двое переговаривались — ростовщик-акула давал инструкции, а Ларокка кивал. Затем Джул Ларокка присоединился к Майлзу.
— Ну, малыш, получил передышку? Давай двигать.
Когда они ушли, Оминский приступил к десерту, а напротив него сел другой, дожидавшийся своей очереди.
Комната находилась на верхнем этаже клуба «Две семерки» и представляла собой убого обставленную конуру. Майлза это не огорчило. Для него это было хрупким началом, возможностью изменить свою жизнь и вернуть хоть что-то из того, что он потерял, — он, правда, знал, что на это потребуется время, — придется рисковать и изворачиваться. Он старался сейчас не думать о своей двойной роли. Главное: стать полезным и втереться в новую среду, как советовал ему Нолан Уэйнрайт.
Для начала он выучил план здания, где помещался клуб. Большую часть первого этажа занимали — кроме бара, куда он заходил, — гимнастический зал и корты для гандбола. На втором этаже находились парилки и массажные кабинеты. На третьем — конторы, а также несколько комнат, о предназначении которых он узнал позже. На четвертом этаже было несколько комнатушек — вроде той, где жил Майлз, — в которых иногда ночевали члены клуба.
Майлз легко вошел в бухгалтерские дела. Он хорошо справлялся с работой, выявил задолженности и наладил почтовые переводы, которые до него делали от случая к случаю. Он предложил управляющему усовершенствовать и другую отчетность, не требуя благодарности за внесенные изменения.
Управляющий, бывший организатор профессиональных боксерских боев по имени Натансон, мало что понимавший в канцелярии, был благодарен Майлзу. И стал ещё больше ценить его, когда Майлз предложил реорганизовать инвентаризацию и учет складирования товаров. В благодарность Натансон разрешил Майлзу посещать гандбольные корты в свободное время, что давало ему дополнительную возможность знакомиться с членами клуба.
Членами клуба были только мужчины, и, как заметил Майлз, их можно было грубо разделить на две группы. Одну группу составляли те, кто всерьез занимался спортом, а также пользовался парилками
Люди, принадлежавшие ко второй группе, сидели в основном в баре или в комнатах на третьем этаже. Они собирались, как правило, поздно вечером, когда члены клуба, приходившие позаниматься, появлялись там редко. Майлз понял, что именно эту вторую группу посетителей имел в виду Нолан Уэйнрайт, назвав «Две семерки» «бандитским притоном».
Довольно скоро узнал Майлз и то, что комнаты на верхних этажах использовались для незаконной игры в карты и кости с большими ставками. По истечении недели некоторые из ночных завсегдатаев стали узнавать Майлза и воспринимали его спокойно: Джул Ларокка заверил их, что он — «парень нормальный, что надо».
Вскоре, следуя своей тактике быть полезным, Майлз стал помогать, когда нужно, носить сандвичи и напитки на третий этаж. В первый раз один из громил, стоявших около игральных комнат, взял у него поднос и пошел с ним сам. Но на следующий вечер и во все последующие Майлзу уже разрешили входить в комнаты, где шла игра. Бегал Майлз вниз и за сигаретами для курящих игроков, да и для охранников тоже.
Он понимал, что начинает нравиться.
И объяснялось это прежде всего его готовностью услужить. А кроме того, к нему частично вернулась былая доброжелательность и веселость, несмотря на все опасности и проблемы, связанные с его пребыванием в клубе. И наконец, Джул Ларокка, который, казалось, ко всему имел какое-то отношение, стал покровителем Майлза, хотя временами и вызывал у Майлза ощущение, что играет в водевиле.
То, что Майлз Истин так хорошо разбирался в деньгах и их истории, казалось, бесконечно поражало Ларокку и его корешей. Больше всего они любили слушать рассказ о поддельных деньгах, которые печатали правительства, — эту сагу Майлз впервые поведал в тюрьме. В первые недели своей работы в клубе он повторял её, подначиваемый Лароккой, по меньшей мере десяток раз. Это всегда вызывало кивки, а также замечания насчет «вонючих лицемеров» и «чертовых правительственных бандюг».
Желая пополнить свой запас рассказов, Майлз отправился однажды в тот дом, где он жил до заключения, и забрал свои книги. Большая часть его немногочисленного имущества была давно продана в уплату за аренду, но швейцар сохранил книги и разрешил Майлзу их взять. Когда-то у Майлза была коллекция монет и бумажных денег, которую он продал из-за долгов. Он надеялся, что когда-нибудь снова сможет стать коллекционером, хотя это и казалось отдаленной перспективой.
Имея теперь возможность порыться в книгах, которые он хранил в своей комнатушке на четвертом этаже, Майлз рассказывал Ларокке и остальным о том, какие необычные бывают деньги. Самыми тяжелыми деньгами на свете, рассказывал он им, были аргонитовые каменные диски, которыми пользовались на острове Яп в Тихом океане вплоть до начала второй мировой войны. Диски по большей части были толщиною в фут, но была там и монета шириною в двенадцать футов, и для расчетов такие монеты несли на шесте.
— А как насчет сдачи? — спросил кто-то под всеобщий хохот, и Майлз заверил их, что сдачу давали каменными дисками меньшего размера.