Меншиков
Шрифт:
Иногда возле леса, пересекая поляну, проскакивал заяц-беляк в своей пегой осенней шубенке — где темные плешины, а где уже вылезла новая белая шерсть. И тогда обязательно кто-нибудь из безусых парней бил в ладоши, кричал:
— У-ох, косой!.. А-та-та-а!..
— А, чтоб тебя! — замахивались на него старики. И, думая о своем, толковали: — Хуже зайцев ноне мы, мужики. Одно слово — как высевки в решете: дыр много, а выскочить некуда.
— К сатане нешто, в пекло?
— Да хоть бы и взаправду к сатане! — хорохорились кто помоложе. —
— Ти-иша, тиша! — унимали таких старики. — Воёвники! Мало сгоряча не ирои. Только оно… наперед сопли выбейте!
— Да-а, как можно, чтобы кваситься этак? Держут да и держут! Приходится до того, что — шабаш!
— Ну вот видишь! К тому и ведет.
— Может, Лександра Данилыч, коли толкнуться к нему, подсобит, похлопочет у государя, чтобы нас, беданюх, по домам бы обратно погнали? Коли к случаю, редкий, бают, он до нас человек.
— Подсо-обит, коль к случаю, — ухмылялись ребята. — Одно уж того для, чтобы вам угодить.
— Коли такое-от сталось, — не слушали их старики, — что же делать? Толкнуться! Может, оно и… поможет.
Крестились:
— Дай бог!
Дороги разъезжены — сущее подобие хлябей морских, О выбоинах и колдобинах, по которым едешь как поперек гряд, бережешь зубы, уже давно речи нет — пошли нырки да ухабы, в которых и возу не видать, как осядет, а лошадь в гору идет, как из земли, и опять ныряет головой в яму с жижей на дне по самую ступицу.
— Уж такая каторга, — жаловались подводчики. — Заставил государь хрен носом копать.
— В этакую раздорожицу какая возка — слезы!
— Греха тут не оберешься. Так ты это и понимай.
— Хитрого нет.
— Главная причина — перегоны большие, опять же это — корма никудышные.
— Да ты вон поди, с ними поговори!
— И все-то, братцы, как я погляжу, — с мужика. И ты тянешь, и конь тянет, а обоим падать. Я так понимаю — без повала тут нельзя.
— Правда! Коли теперь нас не воротят — тут нам и ноги протягивать. Истинный бог!
— Ну вот и пошел бы, сказал, кому надо. Насчет разговору ты ловок.
— А то нет! Я разговаривать с кем хошь могу… Ежели теперь по-настоящему — как? Сам не падай и другого не роняй. Привез ты, к примеру, крупу, толокно, сгрузил куда надо — и всё. Поворачивай! Пусть другие теперь…
— Ничего, мужики, — говорил Меншиков просителям-ходокам. — Кошка с бабой всегда в избе, а мужик да собака всегда на дворе… Так-то оно! Помучимся — так научимся. Распустим всех, когда время придет.
Петр выходил из себя.
— Через пень-колоду работаете! — Топал, кричал на подрядчиков. — Только плакаться, канючить, кланяться мастера! Шапками под мышками мозоли натерли, а дела чуть! Когда теперь, при этаком вашем подвозе, полки подойдут? Как с провиантом-приварком?
Думалось:
«Вот когда ясней ясного видно, что у нас лежебочества много, что весьма мы туги на подъем».
Только к середине ноября удалось собрать под Нарву
Очень медленно подтягивались и тылы.
Петр как прибыл, так сразу помчался к Ивану Юрьевичу Трубецкому, новгородскому губернатору. Тот прибыл к Нарве еще 9 сентября. С собой Петр взял герцога фон Круи генерала Дукодре да двух бомбардирских сержантов — Меншикова Александра и Василия Корчмина.
Круи сосредоточенно моргал голыми веками, поглаживал сизый нос, беспрестанно кашлял и очень много писал.
«И чего строчит? — думал, косясь на него, Алексашка. — Будто всю память прожил. С утра, а как из винной бочки несет. Хорош, видно, гусь!»
«Я рискую, несомненно, своей жизнью, — сообщал после своим фон Круи, — ради наслаждения властвовать над врученной мне армией русских крестьян. Сейчас я под Нарвой. Остатки этого довольно мощного сооружения более прекрасны, может быть, теперь, когда оно обросло мохом и вообще постарело, чем прежде, когда оно являло себя во всем своем суровом великолепии. В те времена это была только крепость, а теперь это прекраснейший памятник строительного искусства славян».
Петр все осмотрел, обшарил, ощупал, облазил все закоулки. Вопросов, против обыкновения, почему-то не задавал. Осмотрев лагерь, принял генерал-лейтенанта барона фон Галларта, прибывшего от короля Августа для производства инженерных работ. Тоже считался большим человеком по инженерной части, побывал, как докладывал Петру, в пятнадцати знаменитых сражениях. Битый час говорил о себе. Петр рассеянно глядел барону в гладко выбритое, сухое лицо, хмурился, думал свое. Стремясь со всем вниманием и возможно быстрее изучить обстановку, все обдумать, разработать, наладить, вложить в дело осады все уменье, весь свой организаторский дар, он, краем уха слушая генерала, прикидывал: с чего начинать?
— Завтра, — оторвавшись от дум. обратился к Галларту, — доложи план нарвских укреплений. — И, раздувая ноздри, добавил: — Поищем, где у шведов слабое место.
У барона округлились глаза, дрогнули и опустились углы твердого рта. Разогнувшись и чуть склонив голову, стукнул каблуками:
— Есть, ваше величество!
После Петр долго ходил из угла в угол палатки, сипло кашлял, тер горло. Меншиков, размякший после ряда бессонных ночей, уткнув нос в обшлаг, дремал в уголке за походным столом.
— Черт те что, — внезапно выкрикнул Петр, остановившись перед Данилычем. — Не лагерь, а хлев!.. В бараках грязь! Холод! Ни порядка, ни дисциплины, бестолочь, чехарда!.. Как его, этого капитана, что послал своего денщика промышлять окно для барака?
— Запамятовал, мин херр, Корчмин записал.
— Так вот, передай от меня Ивану Юрьевичу: этого капитана привязать к орудию на три часа!.. Хотя… — потер лоб. — Я сам…
Выходя из палатки, сказал:
— Кто будет спрашивать — я в палатке у Трубецкого. Пристально взглянул на Данилыча: