Меншиков
Шрифт:
Погода тоже «чинила порушение и остановку»: крепчайшие морозы стояли до первой половины апреля. Снег на судовых дворах, звонко хрустевший при каждом, даже самом легоньком, шаге, был сплошь усеян свежей, пахучей щепой. Днями падал редкий снежок, но все холодело, яснело, а к ночи так примораживало, что звезды казались огнями, горевшими на темно-синем покрове.
— Ну и студено ж на дворе! Вызвездило страсть! — крякал Петр, входя в избу, обирая сосульки со своих «котских» усов, двигая плечами, потирая их ерзающим полушубком. — А канаты, мин брудор, — обращался к Данилычу, — надо в Москве вить.
— А в Москве? — спрашивал Меншиков.
— В Москве можно теплые сараи найти. На Яузе при стекольном заводе, к примеру, такие хоромины есть, что вей сколько хочешь.
Данилыч подхватывал:
— Доски для опалубки тоже на всех московских лесопилках бы надо пилить. Здешние лесопилки не управляются. И о том бы, мин херр, Францу Яковлевичу тоже надобно отписать.
Сами Петр и Данилыч работали не покладая рук: сколачивали стапели, тесали сырые, мерзлые бревна, стругали брусья — показывали пример делом, работой.
«А за воронежскими десятниками смотри да смотри, — раздумывал Меншиков. — Воротяжки. Дубы стоеросовые. Одеты как сторожа у складов: в тулупах, валенках, у всех в руках суковатые палки. Смотрят волками. Заросли, — ажно из ушей седые космы торчат. Слова зря не уронят. Себе на уме мужики».
— А вы делом доказывайте, — накидывался на них Алексашка, — что с палками-то шастаете! Или что сторожите?
Но десятники, встречавшие его низкими поклонами, мяли шапки, стоя перед ним равнодушно-почтительно, с таким видом, что все равно ничего не поделаешь.
В конце концов, Данилыч махал рукой, сбрасывал кафтан, плевал на руки — и во главе десятка:
— А ну, робятушки!.. Будет по чарке! — коротко взмахивая топором, ловко надрубая бревно в местах будущей затеей. Разогнувшись, он снова плевал на ладони и привычно сноровисто принимался тесать.
Недаром о нем толки шли:
— Мастак!.. Да и во все, как есть, он вникает. Во все! И в ратном тож деле, заметь, особливо когда до новинок доходит, в том разе смысленней его почесть нет никого. А государю то лестно. Вот и пойми ты из этого!
— Может, и за бомбардира ответить?
— Не то что за бомбардира, а может… Даже диву даешься!.. Мы-то, чай, видим. Не-ет, мы даром не хвалим… А уж так-то сказать — и отчаянный! То возьми во внимание: кругом ядра свищут, бывало, турецкие… И сейчас в ответ наши — р-раз! — из всех ружей, да опосля того — гр-рох! — из всех пушек. И пошло, братец мой, и пошло, индо сердце захолодает, дух захватывает, руки отымаются!
— Привычку надо по этой части.
— И не говори! Подумаешь умом — головушка кругом. Кабы, кажись, маленько еще — помереть! Ужасть, братец ты мой! И о двух головах пропадешь! А ему хоть бы что, балагурит, чертяка. Заметь: не кланяется пулям да ядрам, не прячется, а завсегда на виду, да еще балагурит. Верно тебе говорю. И все ловко, ядрено да весело. Ну, разносчиком был, сам понимаешь… Опять же нужно тебе сказать, на корабле он, как векша, по канатам, по мачтам-от лазает…
Да, что служил, что работал Данилыч отменно — весело, чисто, сноровисто.
— Любо-два! — с завистью и радостью вскрикивал Петр, старавшийся
Несмотря на препоны и порушения, все было «здорово», и «дело шло с поспешением», потому что «мы, — писал Петр Стрешневу, — по приказу прадеду нашему Адаму в поте лица едим хлеб свой».
Петр жил в маленькой, из двух горниц, избе. Данилыч находился при нем.
А весна выдалась дружная. Все стояли лютые холода, вдруг невесть откуда налетели теплые ветры, растопили снега, погнали ручьи с берегов, взломали лед на реке. И сырые, туманные зори скоро сменились легкими, синими. А потом пролил дождь — резкий, ядреный. И сразу запахло свежими зеленями, горьким духом олешника, лозняка.
Можно было отчаливать.
В конце апреля, когда уже густо зеленели луга за рекой и легкой белой зябью шли по ласково синевшему небу прозрачные облака, а жаворонки звонко лили свои трели на парную, наливающуюся соками землю, — двинулись струги с войсками. А 3 мая по очистившейся от туманов реке поплыл и морской караван — флот, состоящий из двух кораблей, двадцати трех галер и четырех брандеров. Впереди, на галере «Принципиум», начальствуя над восемью судами, плыл капитан Петр Алексеев.
Труды, употребленные на постройку судов, оказались далеко не напрасными: русский флот запер донские гирла, Азов был блокирован полностью.
Отдельные турецкие корабли, попытавшиеся было подойти к крепости, были метко обстреляны и поспешили убраться, два из них при этом сели на мель и были русскими сожжены.
В середине июня начался обстрел крепости. Жестокая канонада продолжалась несколько недель. Почти все жилые дома в Азове были разрушены, за ними начали подаваться и крепостные сооружения. Жители укрывались в землянках, но и эти убежища подвергались постоянному всеразрушающему обстрелу.
И вот в то время, когда на военном совете обсуждался вопрос о генеральном штурме Азова, турки открыли переговоры о сдаче.
Крепость капитулировала.
Радость Петра была неописуема. «Радуйтесь и паки реку радуйтесь!» — писал он в Москву, извещая о сдаче Азова.
В конце сентября 1696 года состоялось торжественное вступление войска в Москву.
Гвардейские, солдатские и стрелецкие полки с развевающимися знаменами, высшее офицерство в парадных экипажах, духовенство с хоругвями и иконами, пленные турки и татары нестройными толпами следовали под звуки торжественной музыки.
Петр шел пешком, в мундире капитана, за раззолоченным экипажем генерал-адмирала Лефорта.
Сержант Меншиков маршировал среди офицеров Преображенского полка.
Главный устроитель торжества Виниус, пристроившись на самом верху громадных триумфальных ворот, среди знамен и оружия, говорил в трубу вирши. Вирши были крупно написаны и на арке ворот, под изображением плачущих турок: «Ах, Азов мы потеряли и тем бедство себе достали!».
Первый министр Лев Кириллович Нарышкин велел выкатить для народа бочки с пивом и медом; выставили угощение и царедворцы и некоторые купцы-богатеи, а патриаршее подворье выслало квас, калачи.