Менцель, критик Гёте

Белинский Виссарион Григорьевич

Ай, моська! Знать она сильна,Коль лает на слона!

и променяли слона на моську…

Чтобы унизить Гёте, Мендель противопоставляет ему Шиллера не как художника, а как человека «отличнейшего поведения». Не поздоровится от этаких похвал!.. Чтобы сделать Гёте образцом безнравственности, Мендель признал в Шиллере образец нравственности. И Шиллер в самом деле был дух столь же великий, сколько и нравственный: величие и нравственность нераздельны, как теплота и свет в огне. Кто грешил против нравственности, стремясь к нравственности, – тот нравственнее того, который родился и умер нравственным; точно так же, кто заблуждался в истине, стремясь к истине, больше любит истину, нежели тот, который родился и умер правым против нее. Как благородные порывы пламенной, неистощимой любви к человечеству, первые произведения Шиллера, каковы «Разбойники», «Коварство и любовь», нравственны; но в отношении к безусловной истине и высшей нравственности они решительно безнравственны. В них он хотел осуществить вечные истины, – и осуществил свои личные и ограниченные убеждения, от которых потом сам отказался. Так как он в них задал

себе задачу и назначил цель вне искусства, то из них и вышли поэтические недоноски и уроды, явления, совершенно ничтожные в области искусства, хотя и великие в сфере феноменологии духа. Истинно художественное произведение возвышает и расширяет дух человека до созерцания бесконечного, примиряет его с действительностью, а не восстанавляет против нее, – и укрепляет его на великодушную борьбу с невзгодами и бурями жизни. Искусство достигает этого тогда только, когда в частных явлениях показывает общее и разумно необходимое и когда представляет их в субъективной полноте, целости и оконченности, замкнутыми в самих себе. Если в трагедии гибель и смерть ее героев явилась как внутренняя необходимость из их Характеров и действий, как разрешение ими же произведенной дисгармонии в гармонической сфере духа, для осуществления нравственного закона, – мы примиряемся с нею и умиленною душою предаемся тихой и глубокой думе о поразительном уроке; но когда гибель и смерть героев трагедии является вследствие страсти поэта к ужасным и поражающим эффектам, как у какого-нибудь Гюго, или по другой, внешней, случайной, а следовательно, и бессмысленной причине, – это возбуждает в нас отвращение и омерзение, как зрелище казни или пытки. Так точно и страдания субъективного духа могут быть предметом искусства, а следовательно, и не оскорблять нравственности, если они изображены объективно, просветлены мыслию, свидетельствующею о разумной необходимости их явления. Но когда они суть вопли самого поэта, то и не могут быть художественны, ибо кто вопит от страдания, тот не выше своего страдания, – следовательно, и не может видеть его разумной необходимости, но видит в нем случайность, а всякая случайность оскорбляет дух и приводит его в раздор с самим собою, следовательно, и не может быть предметом искусства. Гёте в своем «Вертере», по собственному признанию, выразил моментальное состояние своего духа, тяжко страдавшего; «Вертером», по собственному же его признанию, он и вышел из своего мучительного состояния. И вот истинная причина, почему чтение «Вертера» производит на душу то же тяжкое, дисгармоническое впечатление, не услаждая, а только терзая ее; вот почему «Вертер» и представляется чем-то неполным, как бы неоконченным. Это не художественное произведение, а режущий, скрипучий диссонанс духа. Поэтому, если он не есть безнравственное произведение, то и нисколько не есть нравственное произведение. Гёте изменил в нем самому себе, явился неверным своей художнической натуре. Но кто же поставит ему в вину то, что он на минуту не понял самого себя и из художника явился человеком?.. И неужели один неудачный опыт может затмить такую богатую и обширную художническую деятельность?..

Никакой человек в мире не родится готовым, то есть вполне сформировавшимся; но вся жизнь его есть не что иное, как беспрерывно движущееся развитие, беспрестанное формирование. Истина не дается ему вдруг: чтобы достичь ее, он будет сомневаться, впадать в ложь и противоречие, – страдать и падать. Дорого да мило, дешево да гнило! говорит мудрая русская пословица. Чем глубже натура человека, тем глубже и его падение и его заблуждение, его противоречия и отрицания, тем резче его переходы от одного убеждения к другому. Но есть люди, как бы родящиеся с готовыми понятиями, люди, которые в старости думают и понимают точно так же, как думали и понимали в детстве. Это натуры бедные и жалкие, равнодушные к истине и. чуждые всякого духовного движения, умы мелкие и ограниченные. Вот от этих-то «духовно малолетних» вы всегда и слышите забавно самолюбивое возражение: «Как, не вы ли тогда-то думали совершенно иначе, а теперь говорите, совсем другое? – стало быть, вы ошибаетесь». К таким-то натурам принадлежит и Менцель: он родился совершенно готовым, и в одном месте своей книги с препотешною гордостию ставит себе в великую заслугу, что никогда не изменял своих убеждений. Для поэта другой ход в движении истины, чем для людей обыкновенных: без борьбы и противоречий, руководимый полнотою своей ясновидящей натуры, переходит он с летами от низших явлений жизни к высшим, от «Руслана и Людмилы» доходит до «Бориса Годунова» или «Каменного гостя». Мендель этого не понимает, – и, посмотрите, как растолковано это дивно поэтическое признание великого художника:

Die Feinde, sie bedrohen dich,Das mehrt von Tag zu Tage sich,Wie dir doch gar nicht graut.Das eeh ich alles unbewegt,Sie zerren an der SchlangenhautDie j"ungst ich abgelebt;Und ist die n"achste reif genug,Abstreif'ich die sogleichUnd wandle neu belebt und jungIm frischen G"otterreich. [4]

Менцель это объясняет тем, что для Гёте не было ничего святого и заветного, что он всем забавлялся… Угадал!..

4

Тебе грозят твои враги, и с каждым днем число их увеличивается. Как ты не боишься! Я смотрю на все это хладнокровно; они терзают ту кожу, которую я недавно сбросил с себя; коль скоро заменившая ее достаточно созреет – я и эту сброшу немедленно; обновленный, помолодев опять, явлюсь в вечно цветущем царстве богов.

Менцель, впрочем, не до конца прогневался на Гёте; он не отнимает у него огромного таланта? – внешней поэтической формы без всякого содержания… О, почтенный немецкий филистер! как пристала бы к нему мандаринская шапка с тремя желтенькими шариками, при его собственных ушах?.. Чтоб быть критиком, надо родиться критиком, надо получить от природы обширное и глубокое созерцание, или внутреннее ясновидение, всего, что составляет

содержание искусства; надо получить инстинкт и такт для понимания изящного. Мы не можем понимать и знать ничего такого, что не лежит, как возможность, в сокровенных тайниках нашего духа. Наука развивает только данное нам природою, и вне себя мы только узнаем находящееся в нас. Несколько друзей пошло в картинную галлерею, и все остановились перед «Мадонною» Рафаэля, как вдруг один вскричал с восхищением: «Славная рама! я думаю, рублей пятьсот стоит!» Растолкуйте же ему, что как бы ни хороша была эта рама, хотя бы она стоила миллионов, хотя б была сделана из цельного алмаза – и тогда была бы грошевою вещию в сравнении с картиною, которая в нее вставлена… Растолкуйте Менделю, или менцелям, что как в природе, так и в искусстве нет прекрасных форм без прекрасного содержания, то есть мысли, которая есть дух жизни, ставший в них видимою, очевидною действительностию, и что ей-то и одолжены эти прекрасные формы и своею обаятельною красотою, и своею вечно юною жизнию, и своим неотразимым и сладостным могуществом над душою людей!..

Примечания

«Отечественные записка», 1840, т. VIII, № I, отд. 2, стр. 25–64 (ценз. разр. 14 февраля 1840). Подпись: В. Белинский.

В октябре 1839 года Белинский переехал в Петербург и принял на себя ведение критического отдела в журнале А. А. Краевского «Отечественные записки». Еще до отъезда Белинский закончил Цикл статей («Бородинская годовщина», «Менцель, критик Гёте», «Горе от ума»), в которых идеи так называемого «примирительного» периода нашли крайнее выражение.

Отталкиваясь от абстрактного понимания общества и желая найти объективные законы, Белинский не смог правильно поставить эту задачу в конце 30-х годов. Герцен рассказывает о страстных спорах между ним и Белинским. «Знаете ли вы; что с вашей точки зрения, – сказал я ему, думая поразить его моим революционным ультиматумом, – вы можете доказать; что чудовищное самодержавие, под которым мы живем, разумно и должно существовать.

– Без всякого сомнения, – отвечал Белинский и прочел мне «Бородинскую годовщину» Пушкина» («Былое и думы», 1947, стр. 219).

Причины этой неожиданной для Белинского проповеди – в отсутствии в России 30-х годов революционного движения. Отсюда опора на Гегеля, мистифицированная диалектика которого, по выражению Маркса, стала модной в Германии, так как, повидимому, давала возможность набросить покрывало на существующее положение вещей».

Однако в отличие от немецкого мыслителя, восхвалявшего прусские порядки, воззрения Белинского даже в период «примирения» не совпадали с позицией идеологов николаевской государственности. Признавая «разумность» русского самодержавия, он не приходит к заключению, что оно – венец истории человечества. Наоборот, он утверждает, что перед Россией лежит еще огромный путь развития и что необходимые для этого условия нужно искать в самой действительности. В рецензии на «Речи, произнесенные на торжественном собрании Московского университета 1 июня 1838 г.» Белинский заявлял: «Необходимость перемен и улучшений должна указываться самими обстоятельствами и при помощи обстоятельств должны совершаться перемены и улучшения». В другом месте он предсказывал безграничные возможности дальнейшего развития России, когда она примет «в себя все элементы жизни духовной, внутренней, гражданской, политической, общественной», и, принявши, самобытно разовьет «их из себя».

Напомним пророческие слова критика, сказанные им как раз в период «примирения», в 1840 году, и столь блистательно осуществленные в наши дни: «Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящую во главе образованного мира, дающею законы и науке и искусству и принимающею благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества» («Отечественные записки», 1840, VIII, № 1, отд. VI).

Белинский не отрицает передовых общественных идеалов, он только воюет против хвастливых либералистов, которые привыкли действовать вне условий реальной обстановки. Философски это выражается в отрицании личного начала, которое, по его мысли, должно подчиняться «общему». Но это «общее» не мыслилось им как нечто неизменное я заведомо справедливое. Этим «общим» является общество, которое развивается. Белинскому нехватало понимания противоречивости этого развития. И декабря 1840 года Белинский писал Боткину, что, утверждая всесильное право общего над частным, «должно было бы развить и идею отрицания, как исторического права, не менее первого священного и без которого история человечества превратилась бы в стоячее и вонючее болото…»

В статье «Мендель, критик Гёте» он не признает еще «идеи отрицания, как исторического права». Литература, заявляет он, не нуждается в идее отрицания, которая не может привести к подлинно великому искусству. Эта ложная концепция развернута в полемическом плане против «особого рода сердобольных людей», призванных «и мир исправить и отечество спасти». Менцель для него воплощение ограниченной и пошлой критики, требующей от художника подчинения творчества злобе дня, политике. Менцель в русском воспроизведении оказывался оппозиционным критиком. Русский перевод его книги «Немецкая словесность» был сделан со второго, соответственно обработанного, немецкого издания. Белинский не знал, что к 1839 году Менцель стал реакционером, доносчиком на «Молодую Германию», разоблаченным в бичующих Памфлетах Гейне и Берне.

В спорах, которые вел в это время Белинский, особую актуальность приобретала проблема Гёте. Сторонниками немецкого философского идеализма он был объявлен величайшим поэтом современности, певцом «примирения с действительностью». Наоборот, русские противники «индийского покоя» вели борьбу против идеализации Гёте. Герцен еще в Вятке написал повесть «Первая встреча», а затем напечатал в «Отечественных записках» «Еще из записок одного молодого человека». Герцен подверг здесь решительной критике Гёте. Герцен показал политическое филистерство Гёте в период грандиозных событий французской революции, сервилизм этого придворного поэта и «веймарского дипломата». Он дал недвусмысленную критику гетевского равнодушия к практической деятельности и его замкнутости в мире узко личных переживаний. Белинский защищает Гёте от «маленьких великих людей», ибо «поэт всего менее способен отзываться на современность, которая для него есть начало без середины и конца, явление без полноты и целости, закрытое туманом страстей, предубеждений и пристрастия партий». На этом основывается его сравнение Гёте с Шиллером, отличающееся крайним порицанием последнего и превознесением олимпийского спокойствия первого.