Мемуары
Шрифт:
Болван и не предполагал, как его просьба отвечала моим желаниям. «Вы правы, — сказал я, — оставайтесь, но с условием молиться Св. Франциску, а сначала ступайте и принесите все мои книги: я их оставлю графу». Он повиновался беспрекословно и, вероятно, с большим удовольствием. Мои книги стоили, по крайней мере, сто экю. Граф сказал мне, что отдаст их мне при моем возвращении. «Вы меня не увидите больше здесь, — отвечал я ему, рассчитывайте на это. Они с лихвой покроют ваши два цехина. Что же касается до этого труса, то я очень рад, что он не хочет следовать за мною: он бы стеснял меня; к тому же этот негодяй недостоин чести разделять со мной и с отцом Бальби такой подвиг». — «Правда, — отвечал граф, — лишь бы только завтра у него не было причин радоваться своему решению».
Я
«Я не умру, я буду жить и воспевать славу Господа!»
«Наши господа инквизиторы должны прибегать ко всем средствам, чтобы держать насильно заключенных под Пломбами: виновный, счастливый тем, что он не скован честным словом, в свою очередь должен сделать все от него зависящее, чтобы освободиться. Их право имеет в своем основании справедливость; право виновного есть природа; и подобно тому как инквизиторы не нуждаются в его согласии быть заключенным, точно так же и он не нуждается в их согласии, стремясь к освобождению.
Джакомо Казанова, пишущий эти строки с горечью сердца, знает, что может иметь несчастие быть пойманным прежде, чем он перейдет границу и найдет убежище в гостеприимной стране; и тогда он будет под властью тех, от которых теперь бежит; но если это несчастие случится, он, призывая гуманность своих судей, умоляет их не ухудшать жестокую судьбу, от которой он бежал, наказывая его за то, что он уступил требованию природы. Он умоляет, в случае если он будет схвачен, чтоб ему было возвращено все то, что он оставляет в своей тюрьме, но если он будет настолько счастлив, что успеет в своем предприятии, — он дарит все это Франческо Сорадачи, который остается в тюрьме, потому что не имеет храбрости бежать и не предпочитает, подобно мне, свободу — жизни. Казанова умоляет гг. инквизиторов согласиться на дар, делаемый этому несчастному. Написано за час до полуночи, впотьмах, в тюрьме графа Аскино, 31 октября 1756 года».
Я предупредил Сорадачи, чтобы он передал это письмо не Лоренцо, а самому секретарю, потому что я был уверен, что секретарь или немедленно позовет его к себе, или сам появится в тюрьме, что было еще более вероятно. Граф прибавил, что письмо произведет свое действие, но что Сорадачи должен будет все возвратить мне, если я снова появлюсь. Плут отвечал, что желал бы моего возвращения, чтобы доказать, как свято он сдержит свое обещание.
Но пора отправляться. Луна скрылась. Я привязал к шее отца Бальби половшгу веревок с одной стороны и сверток с его вещами с другой. То же самое я сделал и себе; и, оставшись в одних жилетах, со шляпами на головах мы направились к отверстию.
Ei quindi uscimmo a riveder le stelle, то есть «и мы вышли созерцать звезды», как говорит Данте.
Я вышел первый, отец Бальби последовал за мною. Сора-дачи, который шел с нами до самого отверстия крыши, получил приказ положить на прежнее место полосу свинца и затем отправиться молиться Св. Франциску. Став на четвереньки, я взял в одну руку кинжал, продел его между полос и, приподняв таким образом одну из них, я приподнялся до самой верхушки крыши. Монах засунул свою руку за мой пояс, и таким образом я оказался связанным этим животным, принужденный тащить его за собой по крутой крыше, сделавшейся скользкой вследствие густого тумана.
На полпути этого опасного восхождения монах потребовал, чтобы я остановился, так как один из его свертков оказался потерянным и он надеялся его найти. Мне пришло в голову дать ему хорошую затрещину и таким образом избавиться от него, но, к счастью, я воздержался: наказание было бы слишком тяжело как для него, так и для меня, потому что, оставшись один, я бы ничего не мог поделать. Я ему отвечал только что теперь не время искать свертка; монах вздохггул и продолжал карабкаться за мною, по-прежнему держась за мой пояс. Наконец мы достигли
Однако нужно же было чем-нибудь кончить: или выйти оттуда, или вернуться в тюрьму, чтобы, может быть, никогда из нее не выходить, или же просто броситься в канал. Я видел ясно, что меня может выручить только случай, но надо же было начать с чего-нибудь. Я остановил мой взор на слуховом окне, находившемся со стороны канала. Оно было настолько далеко от места, где я находился, что я мог наверное полагать, что оно не принадлежит к тюрьмам; оно могло освещать только какой-либо чердак, обитаемый или нет, над комнатами дворца, где на рассвете я был уверен найти двери открытыми. В глубине души я был убежден, что слуга дворца, даже слуга самого дожа облегчил бы наш побег, если б заметил нас. Но прежде всего приходилось осмотреть переднюю часть слухового окна. Спустившись полегоньку по прямой линии, я вскоре очутился на маленькой крыше окна и уселся на ней верхом. Так, придерживаясь одной рукой, я наклонил голову вперед и увидел, а затем и тронул небольшую решетку, за которой было окно со стеклами, вставленными в раму из тонких пластинок свинца. Окно не представляло для меня затруднений, но решетка казалась мне непобедимой: мне казалось, что без подпилки я не правлюсь с нею, а у меня был только кинжал.
Я терялся в мыслях и стал отчаиваться в успехе, но в это время я услыхал бой часов на колокольне Св. Марка, бивших полночь. Этот бой напомнил мне, что начинающийся день есть день Всех Святых, что этот день есть праздник моего патрона и что, следовательно, в этот день совершится мое освобождение, следуя пророчеству иезуита. Но еще более поддерживало меня в этом убеждении предсказание, которое я почерпнул из Ариосто: «Между концом октября и началом ноября». Бой часов показался мне говорящим талисманом, повелевающим мне действовать и обещавшим мне победу. Легши на живот, с головой, наклоненной к решетке, я пропускаю мой кинжал между стеной и решеткой, с намерением снять решетку целиком. В какие-нибудь четверть часа я достиг этого; решетка осталась в моих руках; я положил ее близ себя на крышу и без всякого затруднения разбил окно, хотя и поранил левую руку.
С помощью кинжала, следуя моей прежней системе, я возвратился на верхнее ребро крыши и направился к месту, где я оставил монаха. Нашел я его в отчаянии; он был взбешен, стал ругать меня за то, что я на такое продолжительное время оставил его одного. Он прибавил, что ждет только семи часов, чтобы возвратиться в тюрьму.
— Что же вы думали обо мне?
— Я думал, что вы упали с крыши.
— А теперь, увидав меня целым и невредимым, вы ругаете меня?
— А зачем вы так долго отсутствовали?
— Идите за мной, вы увидите.
Захватив свертки, я направился к слуховому окну. Когда мы подползли к нему, я подробно рассказал Бальби, что сделал, советуясь с ним относительно того, как нам проникнуть на чердак. Для одного из нас дело не представляло особенных затруднений: с помощью веревки его мог спустить другой, но я не знал, как оставшийся мог быть спущен после этого, так как веревку невозможно было прикрепить у входа в слуховое окно. Входя в окно и прыгая с него, я мог сломать себе руку или ногу, потому что мне было неизвестно расстояние слухового окна от пола. Выслушав меня, монах сказал: