Мемуары
Шрифт:
— Сохрани меня Бог от этого! Это очень приличный дом, в котором бывают самые уважаемые люди. Я только могу поздравить вас с подобным знакомством. Вы очень всем понравились, и там надеются, что и вы остались довольны. Мне рассказали обо всем сегодня утром. И все-таки вам не надо часто бывать в зтом доме.
— Должен ли я прекратить визиты сразу же?
— Нет, это бьшо бы невежливо с вашей стороны. Бывайте там раз, два в неделю, но не засиживайтесь. Дитя мое, вы, кажется, вздохнули?
— Вовсе нет: я совершенно подчиняюсь вам.
— О, дитя мое, я хотел бы обойтись без титула «подчинение» и особенно чтобы вы поступили так, не скрепя сердце. Во всяком случае, я предпочитаю вас убедить.
— Однако они могут быть и в согласии друг с другом.
— Тешьте себя этой надеждой, но в таком случае вы выступаете против вашего любимого Горация. Вы знаете его: «Ежели не послушаньем, то приказаньем…»
— Знаю, преподобный отец, но в этом доме, право же, моему сердцу ничто не угрожает.
— Тем легче вам будет отказаться от частых визитов. Помните, что моя обязанность — верить вам.
— А моя — выслушивать ваши добрые советы и следовать им. Я буду бывать у донны Цецилии крайне редко.
С тяжелым сердцем потянулся я к нему поцеловать руку, но он отечески прижал меня к груди и отвернулся, чтобы скрыть слезы.
Итак, мне, влюбленному в Лукрецию и осчастливленному ею, предстояло теперь отказаться от нее! Это казалось мне сущим варварством. Я восставал против этой необходимости, выглядевшей в моих глазах неестественной и унизительной. Еще я думал, что отец Джорджи напрасно сказал мне, что дом, от которого предстояло отречься, порядочный дом. Мне бьшо бы легче тогда подчиниться его настойчивому совету. В таких невеселых размышлениях провел я весь день и большую часть ночи.
Утром аббат Гама принес мне громадную кипу министерских писем, которые мне, чтобы чем-нибудь заняться, надо было компилировать. Едва он ушел, я, напустив на себя самый озабоченный вид, вышел из дворца и отправился на первый урок французского языка. После урока я намеревался совершить небольшую прогулку по Страда ди Кондотти. Меня окликнули. Аббат Гама манил меня к себе, стоя в дверях кафе. Я шепнул ему на ухо, что Минерва запретила мне посещать римские кафе. «Минерва, — ответил он, — повелевает вам узнать о них. Пойдёмте, посидите со мной».
И вот я сижу в римском кафе и слушаю, как некий юный аббат громко рассказывает об одном происшествии, истинном или вымышленном, нападая на правосудие Святого Отца, но без всякой язвительности. Окружающие обсуждают случившееся на все лады со смехом и шутками. А вот другой на вопрос, почему он оставил службу у кардинала Б., отвечает во всеуслышание, что это произошло оттого, что Его Преосвященство считал себя вправе не оплачивать дополнительные услуги, оказывавшиеся ему рассказчиком. И снова общий смех и толк. Наконец, третий подходит к аббату Гама спросить, не захочет ли он после обеда отправиться на Виллу Медичи; там они встретятся с двумя юными девицами, которые стоят всего «кватрино». Это золотая монета стоимостью в четверть цехина. Еще один аббат читает сонет, направленный против правительства, и все кидаются переписывать его. Другой автор обнародывает сатиру собственного сочинения, задевающую честь одного почтенного семейства. В разгар всего этого содома я вижу очаровательного аббата, только что вошедшего в кафе. Глядя на его покачивающиеся бедра, я принял его за переодетую женщину и сказал об этом аббату Гаме. Тот рассмеялся: это Беппино Делла Мамана, знаменитый кастрат. Аббат подзывает его и сообщает ему, что я принял его За женщину. Тот пристально смотрит на меня и говорит, что если мне угодно, он готов тут же доказать мою ошибку или мою правоту.
…Вечером я отправился к Лукреции. Там уже знали о моих успехах и всячески поздравляли меня. Но Лукреция заметила, что я чем-то опечален, и я признался, что меня огорчает невозможность свободно располагать
Каждый вечер Его Преосвященство собирал у себя высшее общество Рима. Я не бывал на этих ассамблеях, но аббат Гама бывал и сказал мне, что я могу, по его примеру, приходить туда запросто. Явившись и будучи никому почти незнакомым, я естественно возбудил всеобщее любопытство: на меня смотрели, обо мне спрашивали. Аббат Гама поинтересовался, кто из светских дам кажется мне наиболее привлекательной. Я указал на одну исключительную красавицу, и этот легкомысленный куртизан тут же поспешил к ней и после недолгой оживленной беседы, к моей вящей досаде, меня начали лорнировать, а потом и улыбаться. Это была прелестная маркиза Г., в поклонниках которой состоял кардинал С. К.
Утром того дня, на какой был намечен мой визит к донне Лукреции, меня навестил адвокат, ее супруг. Начал он с того, что я ошибаюсь, если думаю разубедить его в моей влюбленности в его жену, не показывая к ним глаз, а закончил приглашением принять участие в ближайший четверг в поездке в Тестаччо, куда они намерены отправиться всем семейством. «Моя жена, добавил он, — выучила вашу оду наизусть. Она прочла ее и жениху Анжелики, который умирает от желания познакомиться с вами. Он тоже поэт и будет вместе с нами в Тестаччо». Я обещал ему быть у них в назначенный день с двухместным экипажем.
Нельзя было допустить, чтобы отец Джорджи узнал об этой увеселительной поездке от кого-либо помимо меня; я попросту отправился к нему за позволением. Признаюсь, я даже был удивлен его полнейшим равнодушием: он не имел ничего против, это семейная поездка, сказал мой почтенный опекун, а кроме того, мне представляется возможность увидеть окрестности Рима.
Я пожаловал в двухместной «кароцце» (Легкая карета), нанятой мной у одного авиньонца по имени Ролан. Упоминаю здесь его потому, что через восемнадцать лет мое знакомство с этим человеком имело важные последствия. Очаровательная вдова представила мне дона Франческо, своего будущего второго зятя, как большого любителя писателей и очень образованного человека. Я принял все это за чистую монету и готов был с ним обращаться соответственно, но выглядел он довольно туповатым и никак не отвечал представлениям о счастливом женихе прелестной девушки. Но он был честен и богат что стоило гораздо больше, чем образованность и остроумие.
Мы приготовились рассаживаться по экипажам, когда адвокат сообщил мне, что будет моим спутником, а три дамы поедут вместе с доном Франческо. Я воспротивился: пусть адвокат едет с доном Франческо, а на мою долю пусть достанется донна Цецилия. От другого порядка я наотрез отказался и поспешил предложить руку обворожительной вдовушке. Она нашла мои резоны совершенно справедливыми, да к тому же меня порадовал одобрительный взгляд ее старшей дочери. Но почему адвокат предложил такой вариант размещения? Это было не похоже на его прежнее отношение ко мне. «Неужели он начинает ревновать?» спросил я себя. Однако печальные мысли досаждали мне недолго, надежда на Тестаччо развеяла туман, и я всю дорогу самым отменным образом любезничал с донной Цецилией.