Мемуары
Шрифт:
Около пяти утра король вступил в замок, и с трудом пробился сквозь толпу к своему кабинету, где нашёл великого маршала и всех членов своей семьи.
Его первой заботой было приказать, чтобы все обращались как можно ласковее с Кузмой, добровольно сопровождавшим короля от мельницы до замка.
И Кузма действительно был во всех отношениях хорошо устроен, решительно ни в чём не нуждался, а по окончании суда над цареубийцами, был отправлен в Италию, где он благополучно живёт до сих пор на регулярно получаемую от короля пенсию.
Сообщив затем великому
Пришлось разрезать обувь короля — до такой степени распухли его ноги. Несколько дней полного покоя потребовалось для того, чтобы зажили все шрамы. Залечивание же раны на голове заняло несколько недель, особенно долгим и мучительным делом было извлечение осколков из черепа.
Первый выход короля состоялся лишь два месяца спустя — 5 января 1772 года.
VII
Давая свои первые показания, Кузма назвался дворянином по имени Косинский. Впоследствии он признал, однако, что его происхождение не было благородным, и что Кузма — это его настоящее имя.
Выяснилось, что он был лакеем, дурно вёл себя и был вынужден исчезнуть из Варшавы. Примкнув затем, чтобы хоть немного стать на ноги, к конфедератам, Кузма был сделан офицером в отряде Пулавского, который к тому времени заставил уже присягнуть в ченстоховском костёле некоего Стравинского, главного исполнителя задуманного Пулавским предприятия. За год перед тем этот самый Стравинский получил от короля десять дукатов вспомоществования, что было подтверждено предъявленной на суде квитанцией.
Затем Стравинский привёл к присяге Лукавского, и они вдвоём уже потребовали, чтобы присягнул и Кузма. После чего все трое заставили присягнуть остальных — их было тридцать три человека.
Собравшись вместе, они бродили по окрестностям Варшавы вплоть до 2 ноября, когда, переодевшись крестьянами, пробрались в город.
Их лошади были запряжены в телеги, гружёные одни — сеном, другие — мешками зерна; под грузом они спрятали своё платье, оружие и сёдла.
Поселили их в новом городе, в доме, принадлежащем доминиканскому монастырю.
Кузма присовокупил к своим показаниям, что с этого момента похитители были точно информированы обо всём, что делал король, и что в воскресенье 3 ноября они были предупреждены о точном часе, когда должна была быть заложена карета короля и о визите к дяде, который он предполагал нанести. Лишь благодаря этим сообщениям, полученным ими заблаговременно, заговорщики смогли составить точный план действий на эту ночь, расположив своих людей во всех переулках, ведущих к улице Капуцинов.
Показания Кузмы были подтверждены несколько дней спустя письмом Пулавского — Лукавскому, найденным в платье этого последнего: будучи обнаружен за десяток миль от Варшавы, он бежал в одной рубашке...
Из письма следовало, что Пулавский рекомендовал Лукавскому действовать согласованно с теми, кто был придан ему для доверенного Лукавскому дела. Пулавский писал также, что не может пока
Стравинский и Лукавский, бывшие среди нападавших, удалились, как только король оказался вне кареты, они получили уже к тому времени кое-какие деньги от Пулавского, а за окончательным вознаграждением он адресовал своих подручных в совет конфедерации.
И Стравинский, и Пулавский опубликовали каждый по манифесту, где утверждали, что их намерением было лишь похитить короля, но никак не убивать его. Пулавский не хотел даже откровенно признать, что это он отдал приказ о похищении. Стравинский писал обо всём более откровенно.
Нет сомнения в том, что в основе всего, что было связано с этим похищением, лежал акт барской конфедерации от 9 августа 1770 года, подписанный Паком и Богушем, и скреплённый двумя их печатями.
Тот же документ вызвал к жизни и другие подобные акции, предпринятые конфедератами, — 18 ноября 1771 года, 12 декабря 1771 года, 24 января 1772 года, и в другие дни.
Глава девятая
I
Король льстил себя надеждой на то, что это происшествие внушит, быть может, императрице новый интерес к его персоне — ведь попытка убить его в основе своей отражала позицию тех, кто не сомневался в его связях с Россией. Со скорбью увидел он, напротив, что из всех коронованных особ, которых он известил о том, что с ним случилось, Екатерина II откликнулась последней, и ответ её был самым холодным.
Копия письма короля императрице от 4 ноября 1771.
«Государыня, сестра моя!
Если Провидение, словно чудом, спасло меня от смерти, на которую я был обречён убийцами. Оно желало, очевидно, чтобы я продолжал свою деятельность на благо моей родины.
Итак, я стану исполнять свой долг и далее, и, невзирая на то, что преступление кучки негодяев могло, естественно, ожесточить вас против всей польской нации, я самым настоятельным образом прошу ваше императорское величество не только продолжать предписывать вашему послу смягчающие обстановку меры, но чтобы вам также было угодно осуществить на практике самые благоприятные для поляков замыслы, знакомые мне предварительно в основных своих пунктах.
С вами говорит сейчас нежный, верный и искренний друг вашего величества, и говорит в момент, когда истина открывается ему полнее, быть может, чем когда-либо — самая всеобъемлющая уверенность вдохновляет меня.
Исполните мою просьбу и, я уверен, что удар, который должен был отнять у меня жизнь, откроет новую, более счастливую эпоху.
Извините, Мадам, что на сей раз я пользуюсь для письма вам чужой рукой, но когда она осуществляет начертания заверений в моей самой нежной, самой неколебимой дружбе, ею водят мой ум и моё сердце.