Мемуары
Шрифт:
Письмо, вместе с описанием того, что же произошло на самом деле, приложено к этой депеше.
Мне остаётся лишь пожелать себе получить как можно быстрее благоприятный ответ и надеяться, что вы останетесь и впредь уверенным в самых почтительных чувствах, в которых я пребываю, и прочая...
9 июня 1764».
Копия письма князя примаса королю Франции от 9 июня 1764.
«Моё глубочайшее уважение к вашему величеству столь же известно, сколь и соответствует действительности. Опасаясь, как бы ложные инсинуации не исказили в глазах вашего величества факты, я спешу, Сир, представить вам прилагаемый достоверный отчёт, который и повергаю к вашим стопам вместе с безграничным почтением, в коем я пребываю — и прочая, и прочая...
Владислав
Отчёт о подлинных фактах, имевших место во время визита, нанесённого князю примасу Польши 7 июня 1764 года маркизом де Польми бывшим послом его величества.
«Невзирая на то, что после кончины его величества короля Польши, маркиз де Польми, посол Франции, возвратившись из Дрездена в Варшаву, оказался здесь единственным официально аккредитованным иностранным дипломатом, не вручившим князю примасу новых верительных грамот — для него и республики; невзирая на то, что маркиз выражал перед различными персонами чувства, которые никак не могли прийтись по душе нации, чьим горячим желанием является удержать во время этого междуцарствия спокойствие в стране; невзирая также на то, что в беседах, которые маркиз вёл с князем примасом, он совершенно напрасно пытался выразить недоверие его канцлеру (что не могло не быть весьма чувствительным для князя), а с другой стороны, оказался связанным общей позицией с теми, чьим намерением было расшатать устои республики; невзирая, наконец, на то, что маркиз длительное время распускал по Варшаве слухи об отзыве его французским двором по той причине, что король Франции не одобряет предпринимаемых республикой шагов и даже не желает признавать её республикой — невзирая на всё это, князь примас продолжал оказывать маркизу де Польми внимание, соответствовавшее его рангу посла.
Что же касается до г-на маркиза, то он, прекрасно зная, что во время сейма князь примас непрерывно занят и вынужден, поэтому отступая от общепринятых норм, просить всех послов, и маркиза в том числе, выяснять предварительно время, когда они могли бы быть приняты, в случае, если у них возникнет необходимость обсудить что-либо, чтобы вести беседу с наибольшими упорствами и чтобы им могло бы быть оказано внимание, соответствующее содержанию беседы, — зная всё это, маркиз де Польми прибыл к князю примасу в четверг 7 июня 1764, вместе с господином Генненом, резидентом Франции, совершенно неожиданно.
У князя примаса они застали многих сенаторов и дворян, излагавших князю каждый своё дело, но, тем не менее, князь принял маркиза надлежащим образом — насколько ему позволяла сделать это обстановка.
Князь провёл маркиза в кабинет, где он обычно принимает иностранных послов; за ними туда последовали вельможи, находившиеся у князя в тот момент.
Боли в седалищном нерве помешали князю сесть. Остался стоять и маркиз, первым взявший слово, и заявивший, что король, его господин, узнал о существующем в республике расколе и, в связи с этим, повелел ему возвратиться во Францию и отсутствовать в Польше всё время междуцарствия, ибо король не считает пристойным для своего посла выполнять обязанности дипломата при одной из партий, а не при законных органах республики. В подтверждение своих слов маркиз вытащил из кармана депешу, полученную им от своего двора, и прочёл из неё несколько слов — помимо прочего, там было сказано и о русских войсках.
Заключив из этого, что маркиз де Польми не признает авторитета республики и даже самого её существования, подтверждённого законно и свободно избранным сеймом, реальным главой которого был князь примас (позиция посла не могла не оскорбить и всех членов сейма, многие из которых присутствовали при беседе), князь счёл уместным ответить, что он огорчён тем, что не сможет впредь оказывать внимание г-ну послу и свидетельствовать в его лице должное уважение королю Франции. Ещё более задевает его то обстоятельство, сказал далее князь, что господин посол его величества
На это маркиз ответил:
— Он тоже уедет, когда получит соответствующий приказ.
Тогда присутствовавший при этой сцене князь Чарторыйский, воевода Руси, заметил:
— Будем надеяться, что когда его величество проинформируют более точно, его отношение к республике станет более благоприятным.
Маркиз возразил:
— Король не нуждается в дополнительной информации; ему прекрасно известно, что здесь происходит.
Тогда князь примас вынужден был заявить:
— Поскольку вы не считаете республику республикой, она не может более поддерживать с вами отношения и, в свою очередь, перестаёт считать вас послом. Таким образом, я говорю «всего хорошего» лишь господину маркизу де Польми.
Маркиз, удаляясь, сказал на это:
— Ваш покорный слуга, господин архиепископ!
Услышав эти слова, князь примас, сделавший было несколько шагов чтобы проводить маркиза, остановился.
Маркиз де Польми удалился после этой беседы (вся она не длилась и десяти минут) с такой поспешностью, что гвардейцы едва успели взять на караул, а для того, чтобы оказать все подобающие послу почести, времени у них не осталось».
Неприятный оборот, который приняло это дело, приписывали целиком неловкости Любиенского. Я имею, однако, основания предполагать (без неопровержимых доказательств), что посол России Кайзерлинг, обеспечивший уступчивость примаса и его канцлера Млодзиейовского своим пожеланиям, оказал на Любиенского всё доступное ему воздействие, добиваясь, чтобы тот отбил охоту к сотрудничеству у посла Франции и побудил его покинуть Польшу. А это, в свою очередь, стало причиной того, что Людовик XV признал меня королём значительно позже, чем это сделали все остальные монархи.
Граф Мерси д’Аржанто, который, окончив свою миссию посла Австрии в России, надолго задержался в Варшаве и премного распространялся там о том, что его двор охотно разделит стремление России меня поддерживать, получил приказание покинуть Польшу после скандала с послом франции — таким образом венский двор решил засвидетельствовать Франции своё понимание и поддержку. Это отдалило моё признание также и Веной; недовольство Австрии и Франции повлияло, рикошетом, и на негативное отношение к моему избранию в Турции.
Как бы там ни было, но Кайзерлинг был, казалось, очень доволен удалением господ де Польми и де Мерси, надеясь, по всей вероятности, на то, что Россия сможет свободнее устраивать в Польше всё по своему вкусу — с помощью одного лишь короля Пруссии, которого Кайзерлингу, вроде бы, удалось приручить.
VII
В середине зимы 1764 года, в дни, когда трудности, связанные с моим избранием, скапливались в один огромный ком, посол Кайзерлинг, подчёркивавший постоянно полное доверие ко мне, сказал однажды:
— Я хотел бы знать лично ваше мнение об одной идее... Что думаете вы о возможности возвести на трон князя Чарторыйского, вашего дядю — вместо вас?.. Скажите мне откровенно, кому из вас двоих, по-вашему, легче добиться в Польше успеха?.. Вы ответите мне через три дня.
Тысячи разных мыслей, пришедших мне в голову за это время, позволили всесторонне обдумать поставленный предо мною вопрос. Более всего меня занимала мысль о том, что, если я стану королём, императрица, рано или поздно, могла бы решиться выйти за меня замуж, в то время, как, если я им не стану, этого не случится уже никогда.