Мемуары
Шрифт:
Я находил в кузине больше рассудительности и эмоциональности, чем в любой другой женщине; для неё не существовали, вроде бы, слабости её пола, и я видел в ней существо высшего порядка, дарившее мне счастье уже тем, что оно удостаивало меня своей близости.
Общение с кузиной привязывало меня, одновременно, всё больше и больше к её отцу — князю воеводе Руси, а он, со своей стороны, мастерски использовал превосходство своего тонкого и изощрённого ума — над умом молодого, чистосердечного, крайне чувствительного человека, которому он умел выказать ласку и польстить лучше, чем кто-либо.
Как раз в это время мой отец стал всё дальше отходить от дел под гнётом лет,
II
Шесть месяцев спустя, мне удалось всё же вознаградить себя за вынужденное бездействие. Князь Радзивилл, воевода Вильны, тот самый, о котором я уже рассказывал, добился избрания депутатом сейма, собиравшегося на Сретение 1755 года, своего сына, намереваясь сделать его маршалком трибунала этого года. Одна только мысль о том, что во главе юстиции всей Литвы может оказаться человек столь молодой, дурно воспитанный, невежественный, с таким скверным окружением — встревожила всё дворянство.
Мой дядя канцлер увидел в этом намерении ещё и стремление придворной партии, к которой принадлежал Радзивилл, добиться перевеса. Он удвоил свои усилия, имевшие целью помешать избранию молодого князя, и просил обоих своих зятьёв Флемминга и Сапегу прибыть в Вильну, с тем, чтобы, если удастся, принять участие в оппозиции или хотя бы попытаться объединить против столь странного маршалка возможно большее число неподкупных и толковых депутатов.
То, что должно было происходить в Вильне, показалось моим родителям заслуживающим внимания и поучительным для меня, и они отправили меня туда в обществе главного казначея графа Флемминга, проявлявшего ко мне, в то время, искреннюю симпатию. Этот неординарный человек заслуживает того, чтобы быть представленным читателю.
Он родился и воспитывался в Померании, в молодости служил во Франции, а затем, поскольку он был племянником фельдмаршала Флемминга, фаворита Августа II, перебрался в Саксонию, а впоследствии и к нам. После смерти Августа II Флемминг оказался связан с княгиней Вишневецкой, причём таким образом, что он оказывал значительное влияние и на её мужа, весьма видную в Литве тех времён фигуру. Флемминг сумел убедить князя, едва ли не единственного из всех польских магнатов, высказаться во время выборов Станислава Лещинского в 1734 году — за Августа III. Это принесло Флеммингу старостат в Шерешове и звание генерала артиллерии Литвы.
Положив, таким образом, начало своей карьере, граф уже вскоре заслужил славу талантливого земледельца и финансиста, и сделался главноуправляющим королевскими экономиями в Литве. Он обогатился на этом посту и оказался в состоянии купить должность главного казначея, чему способствовало и то, что он был зятем канцлера Литвы, на двух старших дочерях которого он был женат, последовательно.
Умея развлечь друзей самыми оригинальными остротами, Флемминг, в то же время, утомлял их, частенько поддаваясь неровности и невоздержанности своего нрава. Его манеры и замашки не имели, по сути, ничего общего с нравами и поведением поляков и сарматов, среди которых он жил и на языке которых говорил очень скверно, хотя было известно, что родом он из Померании, так же, как и его дядя. Граф бывал груб, не колеблясь, отказывал людям, но несмотря на это, ему удалось добиться в Литве уважения — многие там зависели от него.
Итак, я отправился с Флеммингом в Вильну. Этот город, столица Литвы, сохранил ещё, невзирая на упадок торговли, нехватку полиции и частые пожары, следы облика прошлых лет, дававшие понять, что литовские князья и короли из дома Ягеллонов великолепно жили здесь когда-то. Часовня Святого Казимира — несомненно чудо архитектуры. Я нашёл здесь мост через Вилию, а моста через Вистулу ещё не было. Но особенно поразила моё воображение разница, существовавшая между ежегодным «возрождением» трибунала в Литве — и в землях Короны.
Там руководители партий, особенно же люди на возрасте, редко являлись лично в Петрков, а когда их подручным нужна была многочисленная поддержка, они вербовали её обычно среди обедневшей шляхты ближайших к Петркову воеводств. Случалось, как это имело место в 1749 году, что те, кто располагал регулярными войсками — использовал их. Но, в общем и целом, «возрождение» трибунала в Петркове было в те времена спектаклем куда менее величественным, чем в Вильне.
Здесь воевода был одновременно и старостой города, и церемония принятия присяги происходила в зале замка. Кроме того, воевода Вильны был почти всегда и главнокомандующим армией Литвы поскольку закона, запретившего совмещение этих должностей, ещё не существовало. Наконец, это был всегда кто-то из Радзивиллов, или один из Сапег, или представитель ещё какой-нибудь влиятельной литовской семьи — и «возрождение» привлекало всегда многочисленную свиту магната, состоявшую из дворянства и военных высокого ранга.
Таким образом, тот, кто предполагал выступить против всемогущих воевод, да ещё в городе и замке, где они были хозяевами и где их окружали соратники, должен был призвать на помощь как можно больше дворян, и отнюдь не одной только шляхты, но и людей уважаемых, которые осмелились бы — и сумели бы! — противостоять воеводе Вильны. Вот почему литовцы из всех воеводств привыкли, постепенно, каждый год приезжать в Вильну. В первые дни «возрождения» там можно было увидеть тысячи дворян самого разного положения, привлечённых или делами, или любопытствующих, или желающих развлечься, или, наконец, явившихся по зову магнатов и часто — на их счёт.
Соперничество между Сапегами и Радзивиллами, установившееся за два столетия, ревность этих последних к Чарторыйским и огромное преимущество всех трёх семей — в богатстве и кредите при дворе — перед всеми остальными дворянами Литвы, незаметно формировали национальное сознание литовцев в духе преданности, можно сказать, наследственной, одному из этих родов. Верность эта была столь прочной, что большинство попросту не представляло себе самостоятельного существования и рассматривало свою преданность тому или иному патрону, как добродетель.
Но поскольку воспитание Радзивиллов деградировало из поколения в поколение, в их окружении, в эпоху, о которой идёт речь, оказались люди, персонально известные в Литве как пьяницы и горлопаны. Они сделались так отвратительны публике, что эту вечно бахвалящуюся ватагу, окружавшую Радзивиллов, прозвали гайдамаками. Разного рода насилия, к которым они безнаказанно прибегали, пользуясь покровительством своих патронов, вынудили их соотечественников принимать подобные же меры для своей защиты — так Литва постепенно обрела воинствующий вид.