Мемуары
Шрифт:
Мы проезжали в такси по улице Горького. Я отозвалась о здании Моссовета: «Мне нравится». – «Что тут может нравиться? – рассердилась Анна Андреевна. – Такое впечатление, как будто один дом поставили на другой».
Анна Андреевна замечала, что у нас не умеют размещать скульптуру на зданиях. Статуя должна вырисовываться в пространстве, – напоминала она об этом элементарном законе, – а у нас их ставят в житейских позах. Особенно ее раздражали, даже пугали скульптурные фигуры на крыше высотного здания на Котельнической набережной. Они смотрят вниз или по сторонам, но только не вдаль. «Кажется, что они все время следят за нами», – с тоской говорила Анна Андреевна.
«Эмма, что мы делали все эти годы? – воскликнула она в шестидесятых, когда так звенела в воздухе
Очень характерное для нее это «мы». Как поэта она себя выделяла, давала почувствовать дистанцию между собой и другими пишущими, но в повседневной, да и в гражданской жизни ей органически была присуща соборность. Мне всегда в таких случаях вспоминался Пушкин с его обращениями: «То ли дело, братцы, дома», или «Ах, братцы, как я был доволен», или, при выходе из оперного театра в Одессе: «А мы ревем речитатив».
Среди наших знакомых был один молодой физик, подающий большие надежды. Он не очень импонировал Анне Андреевне. С недоумением и тайным юмором она мне рассказывала, что по своим новейшим научным взглядам он, не веря в Бога, признавал Существование во Вселенной какой-то «управляющей силы». «Вы подумайте, управляющая сила, как это страшно», – говорила Анна Андреевна, и нередко при упоминании об этом физике повторяла с выразительными и разнообразными интонациями: «Управляющая сила!»
Когда я приносила какую-нибудь хорошую новость в моих делах, Анна Андреевна говорила: «Спасибо». А прощаясь – благословляла: «Господь с вами».
Я не слышала, чтобы Анна Андреевна вела с кем-нибудь философские, вообще теоретические разговоры о религии. Она только приводила подходящую к случаю какую-нибудь евангельскую заповедь, всегда смиренно добавляя: «Но выполнять ее очень трудно». Эти слова она произносила в применении к самой себе. Окружающих она не поучала, не наставляла, не расспрашивала. «Я хочу знать о своих друзьях ровно столько, сколько они сами хотят, чтобы я о них знала», – говорила она. Думаю, что благодаря такому такту дружбы Анны Андреевны длились годами и десятилетиями.
1990
Бегом за рукописью
Верно ли, что Ахматова относилась к своим рукописям «равнодушно, с пренебрежением, бросала их и оставляла где попало»? Это я прочла в газете «Советская Россия» (№ 291 от 20 декабря 1989 г.).
Сразу вспомнилось стихотворение Ахматовой «Надпись на поэме». Подразумевается ее «Поэма без героя». Но автор предупреждал своих издателей, чтобы «Надпись…» никогда не печатали вместе с названной поэмой. В чем здесь секрет? В стихотворении выражена мольба о спасении. И обращена она не к Богу, не к Музе и не к другу, а к… рукописи. Она, сама рукопись, служит поэту собеседником и хранителем ее тайн. Перечтем «Надпись на поэме»:
И ты ко мне вернулась знаменитой, Темно-зеленой веточкой повитой, Изящна, равнодушна и горда. Я не такой тебя когда-то знала, И я не для того тебя спасала Из месива кровавого тогда. Не буду я делить с тобой удачу, Я не ликую над тобой, а плачу, И ты прекрасно знаешь почему. И ночь идет, и сил осталось мало, Спаси ж меня, какСтихотворение написано в начале сороковых годов в Ташкенте, где Анна Андреевна оказалась после эвакуации из осажденного Ленинграда. Строки о спасении рукописи из «кровавого месива» – это не риторика. К ним есть реальный комментарий.
Случайно я узнала об этом с чужих слов. Когда посадка на самолет была уже закончена, объявили, что можно поместить еще одного человека, если пассажиры бросят свои вещи. Будто все согласились, но Ахматова сказала, что в таком случае она останется в Ленинграде, без своих вещей она лететь не может. Свидетели ее осудили, заподозрив в ней барахольщицу. В действительности она спасала свою рукопись. В конце концов она, видимо, успела как-то облегчить свой небольшой багаж. Но с рукописями не рассталась. Когда через две недели, эвакуированная уже из Москвы в Чистополь, она встретилась там с Лидией Корнеевной Чуковской, в руках ее был узел, который она «судорожно прижимала к груди» (см. «Записки…» Л. Чуковской).
Повышенный интерес к рукописи «Поэмы без героя» – именно к рукописи – не покидал Ахматову в течение многих последующих лет. Безмерно страдая от невозможности напечатать свое любимое детище полностью, Анна Андреевна тиражировала его во множестве машинописных экземпляров. Она изобрела особенное графическое расположение отдельных кусков текста, утвердив надолго систему разных виньеток, начертаний эпиграфов и собственноручных надписей. Отдельные экземпляры она дарила не только друзьям и знакомым, но и незнакомым, мнение которых о «Поэме…» она хотела бы услышать. Даже дарственные надписи на этих экземплярах были стандартизированы. «Дано такому-то (инициалы) в такой-то день такого-то месяца и года, Москва или Ленинград». И это не единичный случай исключительного внимания Ахматовой к своей рукописи.
Вспоминаю 1951 год. Анна Андреевна уже несколько месяцев живет в Москве у Ардовых. Утром в последних числах мая мне неожиданно звонит по телефону Виктор Ефимович Ардов. «Так вот, – говорит он, как водится, без всякой паники, – Анну Андреевну в больницу кладут. У нее предынфарктное состояние. Так вы приезжайте». Минут через 20-25 я уже на Ордынке.
Во дворе стоит машина «неотложной помощи». Весь персонал на месте, чего-то ждет. А наверху Анна Андреевна отказывается двинуться с места, пока не дождется меня. Я спешу к ней подойти. Она протягивает мне толстую папку со своими рукописями и рабочий экземпляр сборника «Из шести книг» с авторской правкой. «Храните у себя», – говорит она мне. Мне неловко перед Ардовыми, но, в сущности, поступок ее вполне естествен. Дом Ардовых напоминает проходной двор. Тут и соавторы Виктора Ефимовича, пишущие для эстрады, и подруги Нины, актрисы со своими заботами, и гурьба школьных товарищей Миши и Бори Ардовых, – все это приходит и уходит, ночует, уезжает в другой город, сваливается на голову без предупреждения, и даже портниха из соседней квартиры заходит со своими клиентами в столовую Ардовых для примерки перед большим зеркалом. В такой обстановке Анна Андреевна не могла быть спокойна за судьбу своих рукописей.
В 1958 году вышла в свет ненавистная Ахматовой ее куцая книга «Стихотворения» – первая после постановления 1946 года. На подаренном мне экземпляре она надписала: «Остались от козлика ножки да рожки». Когда еще не все авторские экземпляры были раздарены, часто среди разговора Анна Андреевна объявляла, что ей надо еще поработать над своей книгой. Она шла в другую комнату, брала с собой клей и там склеивала страницы, на которых были напечатаны стихи из цикла «Слава миру». Затем аккуратно переписывала другие стихи и вклеивала их в книгу. Причем в каждом экземпляре были другие стихи. Она надеялась таким способом сохранить для потомства свои ненапечатанные стихотворения. К сожалению, обладатели этих книг не поняли намерения Ахматовой, и этот своеобразный авторский сборник избранных стихов остался неизученным.