Мемуары
Шрифт:
Через несколько дней после моего возвращения в Петербург граф Валериан Зубов попросил у меня свидания. Он долго говорил мне о происшедшем перевороте и о состоянии умов; жаловался, что император не высказывался относительно тех своих друзей, которые доставили ему престол и которые не побоялись никакой опасности, чтобы служить ему. Не так, — говорил он, — поступала императрица Екатерина. Она смело поддерживала тех, которые для ее освобождения подвергли себя всяким опасностям, и не колебалась сделать их своей опорой. Благодаря такому образу действий, умному и предусмотрительному, она могла рассчитывать на их постоянную преданность. Доказав тотчас по достижении трона, что она сумеет не забыть оказанную ей услугу, она тем самым обеспечила себе верность и любовь всей России. «Вот что, продолжал граф Зубов, доставило ее царствованию такую спокойную уверенность и такую славу, потому что никто не колебался пожертвовать собой для нее, хорошо зная, что он будет за это вознагражден. Но император своим
Во время разговора, длившегося более часа, я несколько раз прерывал графа, стараясь объяснить поведение молодого императора, не вступая, впрочем, в спор, что мне было нетрудно, так как я находился в то время в отсутствии и был чужд всему, что произошло. Граф Зубов желал повидаться со мной и высказал мне все, очевидно, с тем, чтобы я передал его слова императору. Формального обязательства сделать это я на себя не взял. Тем не менее я не пропустил случая возможно скорее снять с плеч эту обязанность. На Александра слова графа Зубова, переданные мною с полной точностью, не произвели большого впечатления. Они, однако, показывали, что заговорщики, а в особенности их вожди, еще гордились, и очень смело, своим поступком; что, приводя в исполнение заговор, они были уверены, что оказывают большую услугу России и получают право на благодарность, милости и доверие молодого императора, и что они считали себя необходимыми для безопасности и благополучия нового царствования. Они желали даже дать понять, что их отдаление и недовольство может грозить опасностью для государя и что, следовательно, не только из чувства благодарности, но и ради собственных интересов Александр должен окружить себя теми, кто возвел его на престол раньше, чем он мог этого ожидать, и смотреть на них как на самую верную свою опору. Эта аргументация была довольно основательной и естественной в России, стране дворцовых переворотов, но она не произвела никакого впечатления на Александра. Как можно было вообразить и предположить, что он сможет когда-либо почувствовать привязанность к врагам своего отца (которого он любил, несмотря на его недостатки) и добровольно отдаться им в руки.
Поведение Александра вытекало из его характера, его чувств, его положения и не могло меняться. К тому же он удалил уже Палена, единственного, быть может, из вождей заговора, который своей ловкостью, связями, занимаемым положением, смелостью и честолюбием мог внушать некоторые серьезные опасения и сделаться действительно опасным. Александр также сослал и удалил одного за другим вождей, которые не были опасны, но видеть которых ему было крайне неприятно и отвратительно. Один граф Валериан остался в Петербурге и был сделан членом государственного совета. Его приятная, открытая наружность нравилась императору Александру и внушала доверие. Доверие это, я думаю, поддерживалось искренней привязанностью, которую граф питал к императору, а также леностью графа, его равнодушием к таким постам, которые требовали работы, а в особенности — его необычайной слабостью к прекрасному полу, который почти всецело занимал его мысли.
Я хочу теперь описать заговор и его ближайшие последствия, которых я лично был свидетелем. Я воспользуюсь при этом и теми сведениями, которые я получил впоследствии, о ходе составления заговора и о том, как приступили к его исполнению. Я буду записывать мои воспоминания, главным образом, в том порядке, как они придут мне на память, или как я в то время постепенно узнавал различные подробности, не придерживаясь в рассказе какой-либо правильной системы. Тем не менее из моего рассказа будет видно, как часто самые ловкие люди впадают в ошибки, потому что они основываются на ложном определении своих обязанностей и средств, и не знают точно характера тех, от которых зависит конечный успех их замыслов и исполнение их желаний.
Тотчас после совершения своего дела заговорщики проявили свою радость в оскорбительной, бесстыдной форме, без всякой меры и приличия. Это было безумие, общее опьянение, не только моральное, но и физическое, так как погреба во дворце были разбиты, вино лилось ручьями за здоровье нового императора и героев переворота. В первые за этим дни пошла мода на причисление себя к участникам заговора; каждый хотел быть отмеченным, каждый выставлял себя, рассказывал о своих подвигах, каждый доказывал, что был в той или другой шайке, шел одним из первых, присутствовал
Среди бесстыдства этого непристойного шумного веселья, император и императорская фамилия не показывались, запершись во дворце в слезах и ужасе.
По мере того как первое возбуждение стихало, стали замечать, что проявление великой радости вовсе не обеспечивало успеха при дворе, что этот род бахвальства был гнусен, не доказывал ни здравого смысла, ни доброго сердца и что, хотя смерть Павла предотвратила большие несчастья для государства, тем не менее для каждого было лучше и желательнее остаться в стороне от этого происшествия. Вожди заговора оправдывались тем, что они были вызваны на это причинами государственного характера, желанием спасти Россию, которое, по их словам, было единственным мотивом их поступка. Они старались основать на этом свою репутацию, возвышение и приобретение доверия.
Молодой император, придя в себя после первого ужасного потрясения и угнетенного состояния, почувствовал неотразимое, все возрастающее отвращение к зачинщикам заговора, в особенности к тем, которым удалось своими доводами убедить его, что, уступая их намерениям, он совершенно не подвергал жизнь своего отца опасности и что дело шло единственно о том, чтобы низложить его отца ради спасения России, заставить его самого сложить с себя бремя верховной власти в пользу своего сына, пример чему подали уже некоторые монархи Европы.
Император Александр рассказывал мне, что граф Панин первый заговорил с ним об этом, и этого он ему никогда не простил. Этому человеку, казалось, было предназначено, более чем кому другому, играть важную роль в делах государства. Он имел для этого все, что было нужно: известное в России имя, недюжинные таланты и большое честолюбие. Будучи еще молодым, он составил уже себе блестящую карьеру. Назначенный русским послом в Берлин, он был отозван с этого поста императором Павлом и назначен членом коллегии иностранных дел, под начальством князя Александра Куракина, его дяди по матери, верного друга Павла, товарища его детства и юности, который среди всех известных людей в государстве один смог избежать капризов своего властелина и сохранить к себе нечто вроде расположения монарха. Граф Панин, выдвигавшийся тогда на сцену, был сыном генерала, память которого очень уважали, и племянником того министра, который был воспитателем молодого великого князя Павла, в первые годы царствования Екатерины II, и до самой смерти удержал за собой все свои должности и сохранил все свое влияние. Молодой граф не мог не извлечь пользы из этого прошлого и рано приобрел самоуверенность и апломб. Это был человек высокого роста, холодный, прекрасно владевший французским языком; его письма, которые мне приходилось читать в архиве, были совершенны во всех отношениях, как в смысле стиля, так и в смысле содержания. Вообще он был известен среди русских за человека очень талантливого, энергичного и умного, но сухого, высокомерного и мало сходившегося с людьми.
Прослужив несколько месяцев в коллегии иностранных дел, он не понравился императору Павлу. Император лишил его места и выслал обратно в Москву. Но, как будет видно ниже, граф сумел воспользоваться этим коротким промежутком времени и повлиять решительным образом на судьбы своей родины. Он чрезвычайно обрадовался вести о смерти императора Павла и тотчас же полетел в Петербург, полный самых заманчивых надежд. Действительно, его тотчас же назначили вице-канцлером. Во время моего предыдущего пребывания в Петербурге я никогда не встречал графа Панина, потому что, рано отдавшись дипломатической карьере, он очень редко приезжал туда. Его жена, одна из графинь Орловых, не сопровождала его за границу. Это была кроткая, добрая, приветливая особа, с доброжелательным, радушным сердцем, дружелюбно относившаяся ко мне. По возвращении моем в Петербург она хотела непременно сблизить меня с своим мужем и употребила на это много усилий, но как она ни старалась, ее хлопоты не привели ни к чему. Если бы не было других причин, препятствовавших этому сближению, одной наружности графа, я думаю, достаточно было, чтобы сделать сближение почти невозможным. Я часто поражался ледяным выражением бесстрастного лица графа, которое, на прямом, как палка, туловище возвышалось в наполненной людьми зале, над всеми головами, и, правду сказать, не располагало подходить к нему. Впрочем, так как я встречался с графом очень редко и не имел с ним никогда продолжительных сношений, то мое мнение о его характере могло быть весьма ошибочным и даже несправедливым. Позже я узнал, что он прозвал меня «Сарматом», и, так как я тогда не имел никакого официального дела, он постоянно повторял вопрос: «но чем же занимается Сармат?».
Как я уже сказал, Панин был отослан из Петербурга в Москву, не потому чтобы проникли в его тайну, но благодаря одному из тех частых и неожиданных капризов, вызываемых подозрительностью, которые отличали Павла I. Пален остался один работать на своем посту.
Россия сильно страдала, находясь под управлением своего рода маньяка; но способ, какой был применен для устранения всех этих затруднений, оставил в душе Александра на всю жизнь мрачный отголосок преступления, совершенного над его отцом, которое, как он был убежден, пало на него и никогда не смоется с него в его собственных глазах.