Мемуары сластолюбца
Шрифт:
На титул свой и богатство я полагался менее всего, особенно в отношении Лидии, но не сомневался в том, что они могут кое-что значить для миссис Бернард. В то время – да и во всякое другое – я был слишком горд, чтобы уповать на побочные факторы, а не на мои личные достоинства. Оставим эти упования лордам нового поколения и новоявленным стяжателям. Назначив себе дату прямого и честного объяснения с миссис Бернард, я ожидал ее с нетерпением игрока, поставившего все благополучие своей жизни на одну карту.
Однажды вечером, узнав, что дамам доставили пакет из Уорика, я отправился к ним. В миссис Бернард я не заметил ни малейшей перемены, разве что в тот вечер она была приветливее, чем обычно, проявляя вынужденную предупредительность, за которой, как я потом доведался, стояло не столько желание усыпить мою бдительность,
Что же касается Лидии, которая и раньше не отличалась чрезмерным самообладанием и была лишь в ничтожной степени способна к притворству, то в ее внешности и поведении усмотрел я разительную перемену. Она была бледнее обычного, то и дело запиналась и проявляла ко мне непривычную ласковость, так что я воодушевился и легко попал на крючок, немедленно вообразив, будто они получили из Уорика обескураживающее известие, о чем я не считал нужным сожалеть, ибо предложение мое в данных обстоятельствах должно было показаться еще более свободным от всякой корысти. Я даже подумал, будто их поверенный пытался – и не без успеха – склонить их в мою пользу.
Со всем рвением влюбленного дерзнул я спросить Лидию, хорошо ли она себя чувствует и не было ли каких-либо дурных известий. Но она получила на сей счет строжайшие инструкции и потому сослалась на недомогание, использовав его – по наущению своей дуэньи – в качестве предлога, чтобы по возможности сократить мое посещение. Я пробыл меньше обычного и понял, но Лидия сильно расстроена. Нередко я ловил на себе ее взгляд, затуманенный слезами, которые она силилась удержать и отворачивалась, но крайне неохотно, как будто некое загадочное обстоятельство смягчило ее суровость. В те сладкие мгновения отнес я перемену в ее настроении на счет любви, но очень скоро был вынужден заменить это допущение другим, менее лестным. Последовавшие за этим события открыли мне глаза: столь непривычные знаки внимания объяснялись не чем иным, как угрызениями совести за тот жестокий удар, который она должна была нанести по своей любви, страстной и нежной. Несомненно, от нее не ускользнули верные признаки этой страсти, среди которых не последнее место занимало мое молчание, свидетельствовавшее о величайшем уважении. Дамам высшего света оно показалось бы смехотворным, но имело цену в глазах этого ангела. Возможно, ее удручила мысль о неизбежном расставании. Я строил разные догадки по поводу происшедшей в ней перемены, но ни разу тень подозрения не закралась мне в голову.
С тяжелым сердцем я простился с дамами. На следующее утро камердинер разбудил меня ни свет, ни заря и сообщил, что Том настойчиво просит моей аудиенции. Я тотчас приказал впустить его в спальню; сердце сжалось от тайных предчувствий. Войдя, он со слезами на глазах дрожащей рукой протянул мне письмо, непрерывно повторяя: "Они уехали, уехали!".
– Кто уехал, дурья твоя башка? – вскричал я.
– Дамы, сэр, – заикаясь, выговорил перепуганный мальчик, ожидая, что я обращу на него свой гнев.
– Как? Когда? С кем? – выпалил я на одном дыхании, сжимая письмо в руке, не в силах распечатать конверт.
Том вкратце изложил суть дела.
Накануне, меньше чем через час после моего ухода, дамы вернулись в свои апартаменты, заперлись да так и не выходили до часу ночи, когда вдруг появился старик, их поверенный, и настойчиво забарабанил в калитку. Мальчик и его бабушка сначала испугались: не воры ли? – но взглянув в окно, разглядели, как он препирался с часовыми. Дамы поспешили выйти из дома и подтвердить, что это их друг, который не причинит им зла. Миссис Бернард сказала старику, что у них все готово: одежда и постель увязаны в тюки, а драгоценности спрятаны в шкатулку. За каких-нибудь пять минут, с помощью стражников, все это было перенесено в карету, запряженную шестеркой лошадей. Едва мисс Лидия села в карету, как старшая дама обняла ее и крепко прижала к себе, словно утешая. Они сказали хозяйке, что, возможно, завтра же воротятся, а если нет, пусть она возьмет себе оставшиеся вещи. Мальчика облагодетельствовали, подарив ему кошелек с несколькими гинеями, и пожелали хорошо себя вести. Бедная мисс заливалась слезами, а потом вручила ему
Пока он рассказывал, я стоял без движения, словно обратившись в камень, сраженный горем и негодованием: горем оттого, что из-за непредвиденного поворота судьбы утратил сокровище всей моей жизни, а негодованием – за ничем не заслуженную жестокость. От отчаяния я едва не отдал приказ об увольнении часовых – а ведь бедняги искренне считали, что, оказывая беглянкам помощь, действуют в моих интересах.
Немного придя в себя, я отослал всех прочь, чтобы без помех прочесть роковое послание. Дрожа всем телом, я сломал печать и, развернув листок, узнал почерк миссис Бернард. Вот содержание письма.
"Сэру Уильяму Деламору.
Глубокоуважаемый сэр!
В нашем теперешнем поступке вы можете усмотреть черную неблагодарность, но это всего лишь видимость. Мы покидаем сей благословенный край и увозим с собой память о вашей заботе и бесчисленных любезностях. Неблагоприятное стечение обстоятельств вынуждает нас уехать без предупреждения; возможно, в будущем вы признаете их неумолимый характер. А до той поры, если мольбы наши имеют для вас хоть какой-нибудь вес, умоляем вас воздержаться от наведения справок о нашем местопребывании. С нашего ведома и при нашем участии, хотя и без злого умысла, вы были введены в заблуждение – благодаря предусмотрительности нашего поверенного – относительно нашего имени и положения в обществе. Смеем надеяться, что вы питаете к нам хоть толику доверия, достаточную для того, чтобы если и не одобрить, то хотя бы не осудить наши действия. Еще раз умоляем вас, до той поры, пока обстоятельства не позволят нам открыть тайну, не думать о нас дурно, а лучше не думать вообще. Для безопасности мисс Лидии крайне важно, чтобы вы не разубеждали местных жителей и не опровергали умышленно распространенные слухи. В надежде на исполнение этой просьбы заверяю, что мы всегда будем вспоминать о вас с величайшим уважением и признательностью, и передаю перо – по ее настоянию – мисс Лидии. Остаюсь вашей преданной слугой.
Кэтрин Бернард".
Ниже дрожащая рука Лидии вывела постскриптум:
"Я подтверждаю все изложенное миссис Бернард и хочу добавить от себя, что была бы бесконечно огорчена, если бы вы подумали, будто я без сожалений расстаюсь с этими местами.
Лидия".
В том состоянии шока, в которое меня поверг столь внезапный поворот колеса фортуны, грубо отрезвив от всех иллюзий и надежд на совершеннейшее счастье, почерк Лидии и мельчайший проблеск нежности в ее постскриптуме отчасти поддержали меня, словно пораженного громом. Я вновь и вновь перечитывал письмо, обливая его слезами и покрывая поцелуями. Имя Лидии то и дело срывалось с моих уст. Я осыпал ее горькими упреками, как будто она была рядом. Что я сделал? Чем заслужил такую жестокую участь? И как только я не упрекал себя за то, что отложил до лучших времен свое предложение! Возможно, она сжалилась бы надо мной и изменила свои планы.
Я вновь послал за Томом и задал ему тысячу вопросов. Как были одеты дамы? Что говорили?.. Но его ответы не пролили свет на происшедшее.
Доведенный горем до изнеможения, я, тем не менее, встал с постели, чтобы немедленно помчаться в коттедж, хотя и знал, что не найду там ничего, кроме незначительных вещиц, которые лишь разбередят душу, оживив боль и запоздалые сожаления.
По приезде на место, которое еще совсем недавно казалось мне раем на земле и где меня встретила холодная, сводящая с ума пустыня, я почувствовал себя несчастным скитальцем, который видит впереди прекрасные дворцы, фонтаны, райские кущи, но, подъехав ближе, не находит ничего, кроме нагромождения бесформенных каменных глыб и чахлых зарослей тиса. Вот какой показалась мне, в моем теперешнем состоянии, прежняя обитель счастья.