Мемориал
Шрифт:
Когда въезжали в Кремль, на Брусенскую, Фома невольно сбросил скорость. Жутко было от всей этой гнетущей черноты, от полночи, от глухого мрака, от ужасного груза над нашими головами и вещего Пояса у меня на коленях — в дряхлом портфеле, вместе с истлевшим мешком и египетской печатью.
И чем ближе мы подъезжали к цели, тем сильнее щемило сердце. Вот уж и Блюдечко; автомобиль въехал меж двух перекошенных пилонов и тихо покатился направо, вдоль обрыва.
Странное зрелище открылось нашим глазам: В центре Блюдечка горел огонь. И вокруг него собрались
В реке плескались русалки.
А ниже, у самой реки, тоже горели огни, и молодёжь веселилась; бегали в белых рубашках, прыгали через костёр, пели песни, венки плели.
И просвечивая, проступал через мрак частокол древней крепости.
Остановились.
Вышли в эту призрачную крепость.
— И как же мы будем спускать её вниз, к воде? Или, может, вообще не надо, корабельщики сами разберутся? — раздумывала Виола.
— Нет! — решительно отрезал я. — Гроб непременно надо стащить вниз, к самому урезу.
— Верёвками, — сказал Бэзил. — Я специально в багажник много верёвок положил. И тащить-то не нужно. Она сама будет скользить по траве, успевай только придерживать.
— Погодите, — сказал я. — Откройте крышку. Мы сразу положим туда Пояс, чтобы уж больше не возвращаться.
Открыли гроб.
Луна осветила белые гробовые пелены и зловещий чёрный лик.
Я извлёк из портфеля золотую змею, упрятал её обратно в холст и положил царице на грудь.
— Закрывайте.
Крышка надвинулась. Бэзил с Фомою быстро всё увязали верёвками. Кряхтя, мы подтащили ящик к обрыву и пустили вниз, ногами вперёд. И действительно: едва только сил хватало сдерживать. Мы шли по старой белокаменной лесенке, а короб с мумией полз рядом, как бы сам собой.
Как вспомнишь это — холодный пот выступает.
Наконец, мы сошли вниз.
От воды веяло холодом, речным илом, воздух горчил свежей зеленью и мистическим дымом. Мне казалось, что наши финно-славянские предки заметили нас и, хихикая, комментировали наши муки на каком-то своём полумордовском наречии и показывали пальцами в нашу сторону.
Но нам было уже не до того.
Стеная от натуги, Бэзил, Фома, я и Виола тащили гроб к воде, а Ирэна, шумно вздыхая, шла за нами.
— Ну и что дальше? — спросил Фома с неуместной иронией, когда мы опустили гроб.
— Стойте! — сказал я. — Корабль приближается.
Гектор встал и пошёл вперёд по отмели. Ладья приближалась. Громадная, чёрная, она двигалась неторопливо и неотвратимо. И огромный Перевозчик правил ею, весь белый, в грязно-белёсом одеянии, седой, с длинной развевающейся бородой, с длинными нечесаными волосами.
На каменную маску было похоже лицо его, а глаза казались слепыми. Ужас внушал он, и разговаривать с ним было так же невозможно, как с немою скалой.
Мерные взмахи весла.
Плеск чёрных волн. Удар ладьи о песок.
Гектор подошёл к ладье, взялся руками
Гектор обернулся.
Гермес провожал его, молча, сложив руки на груди, с каким-то неопределимым чувством в изменчивых глазах (жалость? досада? прощание?).
Прошлое уходило.
Тут из речной тьмы, из белёсого призрачного света над водной гладью выковался и обрёл форму необыкновенный корабль. ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ вышел из темноты, тихо, почти неслышно, словно сама эта река поднялась и слепила борта своей зыбкой плотью. Но так казалось очень краткое время. Он двигался, этот корабль, и чем ближе, тем яснее в лучах луны выступал его длинный корпус, высокая мачта, огромный свёрнутый парус и длинный ряд вёсел. Нет, это было не видение, а настоящий корабль!
Лунный ливень хлынул сквозь разошедшиеся облака. Цитадель исполнилась неземной гармонии и нечеловеческой красоты. Реальность расслоилась, и духовный строй древней крепости выявился во всём своём спокойном величии.
Луна сияла почти нестерпимым светом, и звёзды были как-то по-особому ярки и крупны. Посреди оцепленной невысоким валом круглой площадки ровно и сильно, почти без искр, горел большой костёр. Семь великих теней стояли около него, ведя неслышимую беседу.
И прекрасная дева в тёмных одеждах прошла мимо, и огромная чёрная собака шла у её ног.
Горели огни на воде, которые появились вдруг в пересохшем русле Коломенки, залепетала воскресшая мельница, плыли венки, а по берегу славянки плясали по горящим углям, а мимо них шли северные боги: Лето, Аполлон и Артемида; и какая-то жрица в белой, красным расшитой рубахе, возливала вино Аполлону, а он шагал, и стрелы грохотали в его колчане.
И бездонная энергия Вселенной изливалась вместе с потоками лунного света. И каменный Кремль восстал, в лунном сиянии его красные стены казались чёрными. Город ждал. Корабль приближался.
Он поднялся вверх по течению на вёслах, подошёл к старому руслу Коломенки — и остановился. Мерное движение вёсел только лишь удерживало его на одном месте.
— Он остановился! — воскликнула Виола. — Им надо подать какой-то знак, чтобы подошли ближе.
— Они не смогут подойти ближе! — возразил я. — Не смогут. Я чувствую какую-то преграду; они не пройдут сквозь неё.
— Ещё бы… — отозвалась Эйрена. — Мне кажется, это кончилось бы катастрофой.
— Спускаем гроб на воду, — сказал я.
— Затонет, тяжёлый, — заспорил Фома.
— Не затонет, — ответил Бэзил. — Тяжёлый, но легче воды.
— Скорее! — кричал я.
Какая-то зыбь шла в воздухе, похоже — время наше кончалось.
Мы схватились, и одним усилием поднесли гроб к воде.
— Надо толкнуть его, чтобы он вышел на течение и сам подошёл к судну.
Услышав эти мои слова, Фома перекрестился и полез в воду.
— Ты куда, Фома? — спросил Бэзил.
Фома влез в Москвареку чуть не по шею.
— Толкайте её ко мне, я попробую направить!