Мемориал
Шрифт:
— Боги судили дожить мне до этого дня! — в исступлении вскричал Приам. — Я должен целовать руки убийцы моих сыновей!
— Да не будет этого! — Пелид оттолкнул старика, резко поднялся и, одновременно, поднял Приама с колен.
— Встань, царь. Я знаю, ты пришёл за Гектором. И мне кажется, что ты уже был здесь однажды. А ты — помнишь ли эту сень? Помнишь этот огонь, этих людей?
— Не может быть… Нет, не пойму! Мысли путаются.
— Все мы — заложники Рока. Боги играют в кости, а мы — только фишки в игре. Я не ропщу.
— Я не сяду, пока…
— Нет сядешь. Я хозяин этого дома, а ты гость. Может быть, у вас в Асии принято командовать в чужом доме. А у нас нужно слушать хозяев, тем более — если ты пришёл как проситель. Я ненадолго оставлю тебя; нужно сделать распоряжение насчёт: ну, ты знаешь, насчёт некоторых дел. Дайте гостю воды омыть руки.
Гектор лежал на земле и улыбался. И что-то дивное, что-то страшное свершалось над ним. Чему улыбался он? Была ли это улыбка трупа? Или какая-то непонятная жизнь таилась в этой поруганной израненной плоти? Какая мысль пробивалась сквозь пыль, сквозь бледный лик таинственного мертвеца, не тронутого тлением?
Заскрипели небесные сферы — и остановились: Его отпускали. Да, отпускали: И не очень было понятно, кто отпускал и куда, но главное — кончалось это ужасное кружение. Поднимался стеклянно-слюдяной купол, и душа отлетала в неизведанное, во мрак, сбрасывая неслыханную, нечеловеческую тяжесть, страшное земное давление.
Воины подняли мертвеца, положили на доски и омывали прозрачной чистой водой. Принесли вина, принесли воскомастих — благоуханные мази, чтобы закрыть язвы от ран и ударов, принесли тонкие дорогие ткани, чтобы завернуть омытое и приготовленное тело.
В безысходной тоске сидели друг против друга Ахилл и Приам. Не веселила Приама пышная трапеза, кусок не шёл в горло. И Ахилла не радовал богатый выкуп. Он сам пересчитал, осмотрел всё и принял; только два покрова отделил: обернуть прах Гектора.
Слёзы выступили на глазах Пелида. Вспоминались царю Ахиллу родные края, отец, мать, родина, которую он уже не увидит. Жизнь уходила, утекала, как песок из горсти. Он это чувствовал. И смертное томление начинало терзать его могучую душу.
И Приам тоже плакал — бессильными старческими слезами.
— Зачем, зачем? — тихо повторял он.
— Что?
— Зачем мы сидим здесь? Зачем всё это: корабли, войско, осаждённый Город? Что это может изменить?
— О царь: Если бы всё можно было объяснить словами! На этих полях решается судьба мира. Будет ли главенствовать Асия или Европа скинет давнее ярмо и обретёт величие и блеск? Разные народы — и кто-то должен уступить. А почему и зачем это нужно — кто объяснит? Война появляется из ничего. Почему европейцам нужно было вышвырнуть азиатов из их земель? Я не знаю. Но это свершится.
И горел огонь, и стояло в чашах вино, точно жертвенная кровь, и царил под сводом странный уют воинского шатра. А вокруг во мраке
— Асия, Европа… Какая бессмыслица! Это всего лишь слова. Разве можно воевать из-за слов?
— Слова, говоришь ты? Но слова — очень дорогая вещь. Это страшная сила и очень дорогая вещь. Дороже человеческой крови. Дороже золота даже. Воевать из-за слов, говоришь ты? Но, в сущности, все войны начинались из-за слов. В одном слове заключается чудовищная сила, может быть — даже сила исполинской земли. Вслушайся в это слово: Асия…
И тяжёлым ладаном повеяло: египетские колонны, ассирийские рельефы, Вавилон и Персеполь, и Финикия, и громадный Храм Иерусалимский, — прошлое и будущее — предстали в благоуханном дыму.
И чернело вино, как жертвенная кровь, и клубился дым у потолка, и горел огонь, отражаясь в стекле, деревянных стенах, заставляя гореть пурпуром старый ковровый ворс, а бронзу — сверкать золотыми бликами.
А башни Кремля стояли за окнами, словно кубки с тёмным вином. И Марк поднялся и глядел в окно, а Бэзил сидел в кресле, вслушиваясь в отзвучавшие слова.
Ночь.
Время.
Звёздный ковёр.
Было тепло, воздух окутывал, словно покрывало. Но не спалось Приаму. Их положили на пороге Ахиллова шатра, постлали мягкие ложа, укрыли тёплыми шерстяными покровами, но ни царь, ни Идей не спали. Хотя Приам был утомлён грустной беседой и вином — сон не шёл к очам.
Что-то должно было произойти, и Приам ждал. Грезил и ждал. Так они лежали, не в силах заснуть, пока таинственный голос не сказал из Мрака:
— Чего ты ждёшь?
Надо было уходить. Оставаться во вражеском лагере до утра опасно. Приам встал, и одновременно, ничего не спрашивая, поднялся Идей.
— Давай собираться. А то мы загостились.
В безмолвии они быстро впрягли коней и мулов.
В безмолвии пошли к выходу.
У ворот их остановил голос стражника, но Приам сказал ключевое слово — Афина — и затем добавил: — Открывай. Мы торопимся.
Ворота с трудом растворились, Приам встал в колесницу и поехал первым; вслед за ним шла повозка Идея.
Ровная долина отсвечивала серебром, и по ней прямым путём двигались две большие крылатые тени: впереди упряжка Приама, а сзади — повозка с мёртвым Гектором.
Тело лежало, укутанное, и лишь открытый лик светился в сиянии Луны, голова чуть покачивалась, и еле заметно шевелились кудри.
И следом за колесницей и повозкой двигался неясный гул: будто шум ветра, будто голос моря. Или это гудело рассекаемое время?