Мемориал

Славацкий Роман Вадимович

И увиделся мне — ясно, кажется рукой можно дотронуться — батюшка в подряснике за столом. Перед ним лежала огромная книга, рядом стояла глиняная двугорлая чернильница, и этот человек удивительно ловко и красиво переписывал из книги в тетрадь обглоданным гусиным пером. Потом он отложил перо на специальную подставочку, потёр пальцами усталые глаза, обернулся и поглядел на меня сочувственно и ободряюще. И как будто он даже видел меня…

Потом отвернулся, закрыл чернильницу, закрыл тетрадь и закрыл переплёт книжного бронтозавра. Я видел отца Сергия, а книга,

должно быть, — великая «История Троянская». Она захлопнулась, словно тяжёлый ковчег с Илионским золотом.

Илионский пояс из темноты стал посверкивать, и багряный кирпичный Акрополь стал каменеть, становиться гранитным, выкладываться, выстраиваться циклопической кладкой. И солнце закипело, и оружие загремело за стенами.

А потом наступила тьма.

…Чай мы пили втроём, Бэзил ушёл куда-то. Девчонки сидели в каких-то невероятных прабабкиных пеньюарах, настолько изящно жеманясь, что я только хлопал глазами — то в одну, то в другую сторону.

Тут раздался звонок.

Виола вышла из комнаты и вернулась вместе с Фомой.

— Ты что в такую рань, «доминус Хома»? — спросила Ирэна не без иронии. — Не спится?

— Дык… — ответил наш высокий патлатый друг, разведя руками. Чёрная водолазка его была в каком-то пуху. Фома сел, сутулясь, и в очах его таился беспокойный вопрос.

— Чай будешь?

— Дык…

Пока Фома объяснялся жестами, Виола уже налила ему. Фома сунул в рот горячий тост и принялся хлебать чай, тревожно поглядывая на присутствующих.

— Тебе что, Дмитрий Шемяка приснился? — спросила Виола. — Чего ты, вроде Августа, вибрируешь? Марка наслушался?

— В известном смысле… — отвечал Фома, прожёвывая. — Но я не из-за «Смарагда» беспокоюсь.

— Тогда в чём дело?

Фома закатил глаза, потом потупился и тихо произнёс:

— Я вижу здесь по крайней мере две проблемы. Первая: в Коломне что-то происходит. Я не знаю, в какой степени это связано со «Смарагдом», но определённо есть нечто загадочное в духовной атмосфере последних дней. Вторая: выясняется, что семейное прошлое нашего тесного дружеского, хм, так сказать, коллектива — гораздо более темно, чем представлялось ранее. Тут, понимаешь, такие скелеты из шкафов вылезают, что надо бы собраться и мм… ну, как-то определиться на будущее, что ли. Сделаем вид, что ничего не произошло, или как?

Ирэн поглядела на него очень серьёзно:

— Давай, Фома, отвлечёмся от скелетов. Лучше вернёмся к тому, что в Коломне что-то происходит. Что?

— Так. Перво-наперво — время у нас какое-то странное. Субъективно — очень тревожное ощущение. Раньше хронос был единым размеренным потоком. А сейчас оно, время то есть, стало разорванным, жидким, и в этой жидкости появились концентрированные сгустки, плотные, вязкие. Взять хотя бы наше вчерашнее собрание.

— А что? — удивилась Виола. — Собрание как собрание.

— Ты, Ирэна, с ней согласна?

— Да нет, не совсем.

— Вот и я не совсем. Сидели мы немного, а сколько всего напроисходило! И весь вечер я очень ясно чувствовал, что мы лицезреем только поверхность событий,

а внутри время бурлит своей неведомой жизнью, как винная брага в огромной бутыли. Вы, конечно, можете сказать, что мы напились, да ещё Бэзил с Марком накурили — хоть топор вешай. Но Бэзил с Марком всегда курят, и напивался я не в первый раз. Что я — шампанского, что ли, раньше не пил? А вчерась я не то что трезвый был, но себя, по крайней мере, не забывал. И при этом имел совершенно чёткое ощущение, временного сгустка, вроде прозрачной капсулы.

— Как на картинах Леонардо, — возник я.

— Точно! — загорелся Фома. — Ведь верно же! У него все картины — словно отдельные капсулы.

— Похоже на космический корабль, — продолжил я.

— Да! Такой маленький уютный мирок, он несётся с бешеной скоростью, по сторонам только созвездья мелькают, а внутри — спокойно, идёт своя жизнь, и всем наплевать — что там снаружи.

Ирэн прервала его, постучав ложечкой о чашку.

— Об искусстве вы поговорите потом. Что ещё?

— А ещё — усилились у меня предвидения. И среди бела дня голоса слышатся, гул какой-то. Вы скажете, что я спятил. Но вот вам, пожалуйста, пример. Дня три тому, увидел я ночью, что помогаю своей тётке Марии (что тебе укол делала, Август), пожар тушить. И вот, представьте, в эту самую ночь у Ивановны платяной шкаф загорелся без всякой видимой причины. И кто же из нас спятил — я или тётка Мария?

— Одуреть можно, — сказала Виола.

— Как вы хотите, а неладно что-то в нашем датском королевстве. То ли у нас пространство за пространство захлёстывает, то ли ещё что. Но иду я позавчерась по Щемиловке, тихо иду, никого не трогаю. Собрался через Пятницкие выходить, а потом думаю: куда это я? Там же дорога перегорожена. И направился, как ни в чём не бывало, по Кремлёвской. Налево поворотил, зашёл снаружи до Пятницких и вижу — против них стенка торговых рядов обвалилась. Как я мог знать об этом заранее?

Нет, господа, воля ваша, а я скажу — дело нечисто. Похоже, завёлся у нас медиатор, посредник, так сказать, и через него творится в Коломне полтергейст какой-то (или хрен его знает, как назвать — неважно это!). Хреновина какая-то творится, короче говоря, в общегородском масштабе.

Мы втроём переглянулись. Фома мрачно спросил:

— Чего это вы коситесь? А ну выкладывайте карты на стол.

Виола ему рассказала. Только про Елену умолчала, и правильно сделала.

Фома голову подпёр и погрузился в глубокую задумчивость. Думал он несколько минут, а потом сказал:

— Такой пакости в Городе уже давно не было. Со времён Маринки Мнишек по крайней мере. И что вы хотите думайте, а я эту пакость прекращу. У меня Донская икона имеется, махонький образок, большая редкость. Так вот: завтра же я с этим образком за пазухой обойду весь Кремль, а если успею, то и весь Город. А тебя, Август, — сурово добавил он, — я окрещу. Ты уж там как хочешь вертись, а я тебя окрещу, как Бог свят, окрещу. И вот тебе в этом моё твёрдое слово.

— Погоди, Фома, — затрясся я. — А как же Книга?