Memento mori
Шрифт:
Годфри затормозил на красный свет, и их резко дернуло вперед.
– Ох, да будьте же в самом деле осторожнее, – сказала она, – вообще, подумайте о других.
С газетного листа на коленях миссис Петтигру ему лучезарно улыбнулось дряблое лицо Рональда, стоявшего рука об руку с жеманной Олив. Заголовок над ними гласил: «Вдовец 79 лет женится на 24-летней».
– Олив Мэннеринг? – вырвалось у Годфри.
– Ах, вы ее знаете?
– Внучка моего друга-поэта, – сказал Годфри.
– Зеленый, Годфри, – усталым
Он пустил машину с места в карьер.
– «Богатый биржевик на покое», – прочла миссис Петтигру. – Ну, она знает, что делает. «Миссис Мэннеринг, киностатистка и сотрудница Би-Би-Си... переехала из своей квартиры на Тайт-стрит в Челси...» – И головоломка мгновенно сложилась в уме миссис Петтигру. Словно бы внутренний голос заговорил, яснее ясного, и, взглянув на фотографию Олив, она в точности поняла, где пропадал Годфри, оставляя машину у разбомбленного здания.
– Да, Годфри, это, конечно, для вас большой удар, – сказала она.
Он подумал: господи, она все знает. Кротким агнцем поднялся он в контору к своему поверенному: миссис Петтигру осталась ждать внизу, в машине. Он даже не попытался как-нибудь обойти ее, хоть и был у него такой маленький расчет, когда он наконец согласился изменить завещание. У него даже и в мыслях не осталось прежнего намерения ознакомить с фактами своего поверенного. Мейбл Петтигру знает все. Она может все рассказать Чармиан. И он распорядился насчет нового завещания, согласно которому сын получал ничуть не более, чем ему положено по закону, а все остальное миссис Петтигру; и даже доля Чармиан, буде она его переживет, подлежала опеке той же миссис Петтигру.
– М-да, – сказал поверенный. – Это, конечно, все не сразу, придется поработать.
– Извольте все это сделать безотлагательно, – сказал Годфри.
– А сами-то вы, мистер Колстон, может, еще немного поразмыслите? Миссис Петтигру – она кто, экономка у вас?
– Безотлагательно, пожалуйста, – сказал Годфри. – И будьте любезны, никаких проволочек.
– Омерзительно, – сказал он потом Чармиан. – Ему под восемьдесят, а он женился на двадцатичетырехлетней девушке. Омерзительно, другого слова не подберешь. К тому же он еще глух как пень.
– Годфри, – сказала она, – в воскресенье утром я уезжаю в пансионат. С доктором я договорилась, в банке все устроено. Из фирмы «Общие тетушки» завтра приедут, сложат мои вещи. Меня проводит Джанет Джопабоком. Тебя я вытаскивать не хотела, Годфри. Ты бы, пожалуй, расстроился. Знаешь, меня вконец извели эти телефонные звонки. Они меня просто в могилу сведут. Мне телефона больше и видеть не надо. Я говорила с Летти, она меня поддерживает. Миссис Петтигру тоже думает, что это наилучшее решение – правда, Мейбл? Вообще все в один голос. Ну, мне, конечно, очень грустно. Однако же раньше или позже, ты и сам часто говорил...
– Да ты же
– Ох нет, нет, очень обращала. И больше сил нет терпеть.
– Они ее крайне расстраивают, – сказала миссис Петтигру.
– Ну и не подходи к телефону! – заорал он.
– Ох, все равно, когда звонят, я каждый раз думаю, что это он. – И Чармиан передернулась.
– Это телефонное безобразие ей совершенно не по силам, – подтвердила миссис Петтигру.
Он понимал, что их обеих ему не переспорить.
Глава тринадцатая
– Мне, признаться, всего любопытнее, – сказал Алек Уорнер мисс Тэйлор, – что минуту-другую я ее положительно ревновал. Олив, конечно, милейшая девушка, и так она добросовестно и старательно собирала для меня всевозможные сведения. Мне ее будет очень не хватать. Но любопытна моя первая реакция на эту новость: укол самолюбия, зависть к Рональду, притом что Олив – ну совершенно не моего романа.
– Ты свою реакцию зафиксировал?
– А как же.
«Уж это будьте уверены», – подумала мисс Тэйлор.
– А как же. Я всегда фиксирую такие свои нечаянные проступки, идущие вразрез с моим церковным призванием.
Слова «церковное призвание» когда-то ввела в его обиход сама же Джин Тэйлор, в былые легкомысленные времена их ему подсказавшая – потому лишь, что он два раза надолго застревал в церковных дверях, с восторгом и любопытством наблюдая своего знакомого викария, совершавшего вечернее богослужение в пустом храме, хотя восторженное любопытство Алека относилось вовсе не к религии, а к этому человеческому образчику с его молитвенником и великолепным ежедневно-жизненным упорством.
– Бабуня Грин скончалась, – сказала мисс Тэйлор.
– Ах да, то-то я смотрю, на ее постели какая-то совсем другая. А что такое было у бабуни Грин?
– Атеросклероз. В конце концов сердце не выдержало.
– Да, наш возраст, как говорится, определяют наши артерии. И что же она, хорошо умерла?
– Не знаю.
– То есть ты в это время спала, – сказал он.
– Нет, я не спала. Тут была некоторая суматоха.
– Так что, смерть ее была беспокойная?
– Да, для нас очень беспокойная.
– Мне всегда интересно знать, – сказал он, – какова была смерть – хорошая или плохая. Ты уж, пожалуйста, примечай.
На секунду она его совершенно возненавидела.
– Хорошая смерть, – сказала она, – не в том состоит, что человек достойно умер, а в расположении души.
Внезапно он почувствовал к ней ненависть.
– Докажи, – сказал он.
– Опровергни, – устало возразила она.
– Впрочем, боюсь, – сказал он, – что я даже забыл спросить тебя, как ты себя чувствуешь. Как ты себя чувствуешь, Джин?