Меловой крест
Шрифт:
На Алекса слова Бовы подействовали настолько убедительно, что он уже через мгновение принялся благосклонно посматривать на девиц. А потом, слегка промочив горло, и вовсе пустился с ними в пляс.
Он исполнял какой-то дикий танец, подпрыгивая и подолгу зависая в воздухе, девицам это пришлось по вкусу, они со смехом тянули его вниз, Алекс шутливо упирался, щелкая при этом пальцами и призывно вскрикивая. А вскоре, видимо, утихомирив свою совесть окончательно, улизнул из гостиной с двумя барышнями, запершись с ними в ванной.
Я
Помню, как Бова, наконец, сообразив, что это все-таки поминки и ему необходимо поддержать сложившееся в отношении него реноме, произнес — сидя — траурную речь, превзойдя самого себя по части наболтанных глупостей и пошлых сентенций.
Непрерывно жуя губами и чавкая, поминутно замолкая и утыкаясь жирным подбородком в грудь, он молол вздор, за который в другой компании ему давно набили бы морду.
Наговорившись (а мы тем временем безвольно его слушали), он с неожиданной для своего полного тела легкостью выпорхнул из кресла, подлетел к роялю, сел за него, выстроил девушек в ряд, велел им сначала рассчитаться на "первый-второй", а затем, полностью удовлетворенный их покладистостью, раздал им листочки с каким-то текстом.
Аккомпанируя быстрыми, яростными пальцами, Бова командорских голосом приказал шлюхам петь похоронный марш, якобы написанный им самим на смерть Юрка.
Девицы старательно выводили овечьими голосами траурную мелодию, чем привели Бову в совершеннейшее исступление.
По всей квартире разносилось:
"Юра, Юра, Юра! Юрочка родной!
На кого ты нас оставил,
На кого покинул,
Юра дорогой!
После реквиема, напоминавшего небезызвестный запев "К нам приехал, к нам приехал…", Бова громогласно отдал приказ всем танцевать.
И всё заходило ходуном! Всё заплясало, завыло, запрыгало! К беснующимся присоединились вернувшийся из ванной Алекс и его новые подружки. Девицы топотали и вскрикивали с таким усердием, что соседи переполошились и застучали не только в стены, но и в потолок и в пол.
— Русскую, русскую давай! — сатанинским голосом вскричал Шварц и, сорвавшись со стула, принялся своими кривыми ножонками месить паркет, затем, едва касаясь пола, понесся по комнате вокруг стола, хватая визжащих барышень за голые локти.
Квартира наполнилась дикими, безумными звуками, и омерзительное веселье прекратилось — как рассказал мне потом Сёма — лишь под утро.
Приходили из милиции, но никто им не открыл. Только Бова чревовещательским голосом переругивался с ними через дверь, наизусть цитируя Конституцию и напирая на выдуманную им самим главу о неприкосновенности поминального стола.
Я же, порыдав некоторое время, затих в липких объятиях пахнущей леденцами девицы, еще не догадываясь,
И снился мне сон. Будто мы втроем, Алекс, Юрок и я, летим над ночной Москвой, и мерцающий лунный свет серебрит и ласкает наши лица.
И, несмотря на ночь, я вижу все, что происходит на земле. Спрятавшись от теплого дождя, в арбатском дворике, под кроной большого дерева стоят, прижавшись друг к другу, парень с девушкой.
Еще в юности мне снился этот сон: летний дождь, спасительная крона дерева, сероглазая девушка в накинутом на хрупкие плечи мужском пиджаке, а рядом я сам, у которого долгая-долгая жизнь впереди…
Когда я видел этот сон, у меня появлялось удивительно ясное ощущение слияния с миром, со временем… И приходила радостная тревога как предчувствие удивительного будущего, которое ожидало меня. И невозможное казалось возможным…
У меня было много девушек, но ни с одной из них — так вышло — я ни разу не стоял, спрятавшись от теплого дождя, под деревом…
А может, и стоял. Только я этого не помню.
И, летая во сне со своими друзьями, я вспоминал этот сон…
"Ну вот, — говорил Юрок, обращаясь ко мне, — наконец-то ты научил нас летать!"
Я отказывался, вдруг потеряв голос. И, указывая пальцем на Алекса, тщился объяснить Юрку, что это не я, а Алекс научил нас летать.
"Нет, нет, это ты! Ты, ты, ты!" — сердился Юрок и дергал меня за руку.
Тут я обрел голос и спросил Юрка (все это время Алекс летел безмолвно, держа руки в карманах брюк и сохраняя на лице выражение безмятежности и брезгливого недовольства):
"Ведь ты же умер?.."
Юрок захохотал оперным басом, который эхом отразился от неба и далекой земли:
"Кто это умер? Я? Еще не нашлась такая болезнь, которая может уложить меня в могилу! — гремел он. — Я вечен! Я вечен! Я вечен!"
…Меня разбудил страшно ругавшийся Бова, который в одних трусах стоял передо мной, держа в вытянутой руке остроносый лакированный ботинок. Он орал:
— Изувечу! Изувечу! Изувечу! Кто украл мой башмак? Мне через час выступать на заседании в комитете по сносу памятников! Проклятье! Кто-нибудь скажет, где мой башмак? Не могу же я заседать босиком!!
Искали окаянный башмак, как говорится, всем миром. Но, увы…
Так и отбыл Бова на совещание в одном башмаке. Злобно сказав на прощание, что с каждого из нас ему следует получить по двести баксов. За девиц… И еще по двадцать за пропавший ботинок. Просил не тянуть с отдачей.
Я про себя послал его к черту. Какие двести, какие двадцать?! За девицу, сосущую леденцы, двести? Да он, похоже, с ума сошел! А двадцать за что? У него, что, ботинки из золота?