Мелочь
Шрифт:
— Погоди, не напирай, — опять загудел курьер за дверью. — Всем срочно. Много вас тут.
Поднялся шум. Вылетели слова фальцетом: «Это общественное дело. Отлагательство немыслимо…».
В комнату воткнулся курьер и жестко закрыл за собою локтем дверь, хлопнув кого-то по голове.
— Товарищ Бриллиант, тут аптекарь просится. Говорит — без отлагательства.
— Пустите.
Вошел бывший местный аптекарь Лысевич — полный, желтый, испуганно-корректный.
Бриллиант взглядом спросил его, что надо.
— Я не успел изложить письменно, — начал он, сложив, как певец, дрожащие
Бриллиант слушал и смотрел на аптекаря, как на вещь. Степанов же даже вздохнул от скуки, открыл рот и, плюнув на середину комнаты через стол, за которым сидел, сказал с задумчивым презрением:
— Без промежутков говорит человек…
Бриллиант спокойно сказал:
— Уходите. Не отнимайте времени.
Аптекарь смутился, но не растерялся:
— Будет очень жаль, если все завоевания революции будут потеряны. У нас уже два раза были погромы. Один раз при Деникине, а другой.
— Уходите, вам говорят! Пожалуйста, не беспокойтесь!
Резко позвонили по телефону. Спрашивали из «первого дома советов» — бывшая гостиница Ройзмана «Неаполь», — выезжать ли ответственным работникам и коммунистам.
Бриллиант спросил, кто говорит. Звонила женщина. Она замялась, и Бриллиант услышал мужской торопливый тенорок: «Не говори, не говори, кто», — и Бриллиант все-таки узнал по голосу, кто заставлял свою жену «устраивать панику». Это был один из его товарищей по местному исполкому.
— Это говорит. Это. Это. Я хотела только спросить.
Повесили трубку. Бриллиант отошел от аппарата.
Помещение исполкома сразу тревожно оживилось. Пришла
группа мобилизованных коммунистов. Спрашивали про оружие, продовольствие. Опять звонили по телефону. Кто-то для чего- то опоясывался веревкой. Разлили на столе чернила. Двое хотели сразу пройти в узкую дверь, столкнулись и нелепо застряли. Дверь завизжала и заскрипела. Забегал по комнатам комендант дома, молодой человек с пышными желтыми усами. Сообщили, что пулемет внизу уже поставлен. Кто распорядился ставить пулемет, — не знали. Двое сидели на столе и болтали ногами. Их до этого никто не видел и не знал.
В коридоре тяжело затопотало много ног. Это пришли тоже проездом находившиеся в городе красные курсанты. Одиннадцать человек. Кто-то посредине комнаты ел селедку, нелепо подмигивая всем, потрясал свободным кулаком и кричал, бессмысленно подражая фронтовым красноармейским выкрикам:
— Даешь бани!..
Экстренное соединенное заседание пленума совета с представителями профсоюзов назначено было на два часа дня.
Зал заседаний был тщательнее,
В повестке дня значилось: 1) О текущем моменте — доклад т. Бриллианта; 2) Текущие дела.
Открыв заседание, Бриллиант с обычным своим скучливым выражением лица предложил прежде всего почтить вставанием товарища Гулько, секретаря топливной комиссии, недавно мобилизованного и геройски погибшего на фронте.
— В его лице, — сказал Бриллиант, — погиб одни из лучших сынов пролетариата. Рабочие и крестьяне никогда не забудут своего передового борца. Над его могилой мы должны сплотиться и поклясться, что довершим то дело, за которое самоотверженно боролся товарищ Гулько.
Собрание встало. Бывшие в шапках — сняли их.
Бриллиант знаком разрешил сесть.
Секретарь собрания Урчик, испуганно сбоку взглянув на Бриллианта, крикнул:
— Слово имеет товарищ Бриллиант!
Произошло движение. Кашель. Сморканье. И все замерло.
Бриллиант встал и, размахивая карандашом, как дирижерской палкой, сообщил, что в город вошел большой хорошо вооруженный партизанский отряд. Отряд, очевидно, не признает советской власти. Его представители не являются ни в совет, ни к военным властям. Отдельные группы вооруженных партизан производят самочинные обыски, арестовывают на улицах мирных граждан и издеваются над ними. В помещение, самовольно занятое отрядом, приходят темные элементы города, бывшие мясоторговцы и лавочники, начинается погромная агитация. Все это следует считать явлением недопустимым. Необходимо дать отпор дезорганизованным вооруженным людям.
В то время, когда лучшие сыны пролетариата и передового крестьянства проливают свою кровь на многочисленных фронтах за рабоче-крестьянскую власть, — закончил он, интонацией и манерой речи явно подражая Троцкому, — мелкобуржуазный элемент, подстрекаемый меньшевиками, эсерами и анархистами, старается в тылу дезорганизовать власть советов и нанести удар в спину рабоче-крестьянской революции. Но это им не удастся. По дерзкой руке должен быть нанесен решительный удар. Надо решительно сказать темным наймитам буржуазии: руки прочь!
Бриллиант сел. Собрание аплодировало.
Секретарь, опять испуганно взглянув на Бриллианта, крикнул:
— Прошу слова к порядку заседания! И имею предложение!
— И я прошу слова! Я! Я! Я! Я прошу слова!
Вторым, столь бурно просившим слова, был меньшевик Клей- нер. Он был сильно возбужден, нижняя губа у него заметно дрожала. Он обеими руками дергал и оправлял почти одновременно пенсне, ворот пиджака и волосы. Не получив еще слова, он повернулся к собранию и начал:
— Я протестую. Это инсинуация. Откуда товарищ Бриллиант взял, что полк подстрекают меньшевики? Никаких данных у него нет… Это демагогия! Это — провокация!