Мехасфера: Ковчег
Шрифт:
Инка оперся о стену у входа и не стал торопить дочь. Просто стоял и слушал доносившийся со стороны костра гомон, дышал относительно свежим комнатным воздухом. В отличие от угарного душка снаружи, здесь он разбавлялся благовониями с алтаря и не вызывал тошноту, ставшую хронической за пятьдесят лет жизни старика. Мягкий свет факелов также должен был успокаивать. Должен был…
– Я опять видела белых дьяволов, – выдавила из себя Лима. Эти слова дались ей с огромным трудом, как бывает, когда пытаешься озвучить нечто интимное, сокровенное.
Вождь вспомнил весь ужас, какой это видение вызывало у дочери,
– В прошлом году ты тоже видела их… – Он попытался успокоить Лиму.
– Нет. Это совсем другое. В прошлом году был едва уловимый образ, появившийся откуда-то издалека. Тогда он застыл на мгновение и развеялся, как паутина на летнем ветру. Но сейчас… Сейчас он стоял передо мной целый час, на расстоянии вытянутой руки.
Голос девушки задрожал, ее всю затрясло, а слегка освещаемая огнем красная кожа ее лица посветлела до здорового розового цвета древних жителей Земли. Но в данном случае это, конечно же, было не совсем здорово. Она стала «бледной».
– Я словно поднялась над землей и видела, как белые дьяволы спускаются с неба на летающем корабле. Два десятка вооруженных до зубов демонов. Я была среди них… Нет, я будто сама была кораблем, принесшим нашу смерть. Они близко, отец. Я это чувствую.
Лима зарыдала и почти упала на пол, но вождь подхватил ее обмякшее, легкое, как пушинка, тело и крепко прижал к себе. Его девочка, его единственная малютка – теперь восемнадцатилетняя взрослая девушка с прекрасными русыми волосами, готовая идти под венец, но он по-прежнему видел в ней маленькое беззащитное дитя. Ее невысокий рост и небывалая стройность лишь помогали укрепить этот нежный образ в глазах отца. Вдобавок врожденная любовь людей ко всему прекрасному заставляла всех относиться к ней с трепетом и почтением, чуть ли не поклоняясь ей как божеству, что делало ее поистине принцессой, настоящей дочерью вождя.
– Не плачь, дорогая, – успокаивал ее Инка. – Нам есть чем ответить.
– Ты не понимаешь, отец, – всхлипывала Лима. – Огонь их не остановит. У них несгораемая шкура, стальные кости и оружие.
– У нас тоже есть оружие, – бодрился вождь. – С тех пор, как мой дед выменял зерно на ружья. Может, они и не самые мощные в мире, но свое дело делают. Все двугорбые олени с нашего стола были подстрелены из этих ружей.
– Нет, отец. Пара ружей и двадцать патронов к ним не помогут.
Если Лима и заблуждалась, то лишь в количестве патронов – их оставалось пятнадцать, да и то почти все унес с собой на охоту Куско.
– В любом случае это всего лишь видение, – сказал Инка и пожалел о своем пренебрежительном тоне.
Видения девушки сбывались всегда или почти всегда. Она была величайшей пророчицей, даже более талантливой, чем ее бабушка, передавшая ей по наследству это проклятие, этот дар. Сомневаясь в словах Лимы, вождь не мог изменить события будущего, которые точно произойдут. Получалось так, что он лишь выказывал недоверие своей дочери, вынуждая ее закрыться от всего мира и медленно сходить с ума наедине с пошатнувшейся верой в собственные видения. Нет, этого отец не хотел.
– Я верю тебе, – прошептал он. – Как бы мне ни хотелось обратного, я знаю, что так будет. К сожалению для всех нас.
– Знаешь, что самое ужасное? – снова всхлипнула Лима. –
– Остается надеяться, что образы останутся образами, и когда мы увидим что-то похожее на белых дьяволов, это не будет столь фатально для нас.
Будет. Дочь не рассказала о развязке видения, не смогла перешагнуть через собственный страх, будто, произнеся это вслух, она вдохнет жизнь в свое пока еще не сбывшееся пророчество. Она сама не хотела верить, что в конце все умрут. Белые дьяволы убьют всех до единого. Она видела это собственными глазами.
Шум в лагере поутих. Танцы закончились, и уставшие соплеменники переводили дух перед ночными играми. Пара мгновений, и они уже отодвигали столы подальше от центра лагеря, чтобы вокруг костра образовалось как можно больше свободного пространства.
– Сейчас будут играть в битлу, – с усилием проговорил вождь. Он пытался развеять уныние, чем-то отвлечь и себя, и дочь.
– Я не пойду, – сказала она. – Надоело.
– Ты же знаешь, без нас не начнут.
Лима только вздохнула:
– Ответственность…
– Она самая. Ради племени мы должны делать то, чего от нас ждут.
Инка не стал добавлять, что иначе им просто не выжить, чтобы в мысли дочери не вернулось дьявольское видение об апокалипсисе. Ведь если все предрешено, зачем лишний день барахтаться, выживать? Если кому-то суждено умереть, зачем оттягивать неизбежное? По этой логике все существа на Земле давно должны были бы смиренно склонить головы перед зловещим роком, однако же мучаются, живут. Значит, логика в чем-то другом.
– Пошли, дорогая, может, Куско успеет вернуться к финалу игры.
– Не горю желанием его видеть, – отвернулась девушка. Вместо лица отца она теперь видела языки танцующего огня – факел на стене возле заколоченного окна.
– Он твой жених, – вздохнул вождь.
– Пока еще нет. Будущий… если ничего не изменится.
– Не может измениться. – Инка сел на узкую скамью у алтаря. – Куско – потомок древних вождей племени. Твой с ним союз был предрешен еще до вашего рождения. Ты больше не можешь откладывать свадьбу, как делала это прежде. Тебе уже почти девятнадцать. Ждать больше нельзя. Он обязан взять тебя в жены, а ты – поклясться быть его до конца дней. Таковы наши обычаи. Только благодаря им мы все еще живы. Наверное, мы единственное племя, оставшееся в этой части Великой пустоши. Все ушедшие от традиций, погрузившиеся в анархию племена давно растворились в распадающемся мире.
– Тогда я рада, что скоро придут белые дьяволы и всех нас убьют.
– Иногда я и сам думаю, что это было бы лучшим выходом.
Вождь протянул руки к плошке с горючей жидкостью на алтаре, взял ее и поднес к лицу. Поверхность странной субстанции играла отблесками синего, розового и фиолетового. Прозрачное топливо светилось разными цветами, незаметными на первый взгляд. Только при должной концентрации и воображении можно было увидеть разливающуюся палитру красок.
– Этот бензин как вся наша жизнь, – со свойственной ему многозначительностью произнес вождь. – На первый взгляд пустая и мертвая, но стоит поверить в чудо, в какое-то великое предназначение, как все расцветает красками. Смысл одновременно и есть, и нет. Разница лишь в том, как смотреть.