Механизм пространства
Шрифт:
– Не может быть!
– Оставим споры. Время покажет, кто из нас прав. Я не задену ваши чувства, если спрошу: что вы делаете у этой могилы? Здесь похоронен ваш родственник? Друг?
Юноша вздохнул.
– Здесь лежит мой учитель.
– Странно, – заметил незнакомец, хмурясь. – Насколько мне известно, у покойника не было учеников. Вы уверены, молодой человек? Именно учитель?
– Я уверен в этом так же, как и в том, что солнце встает на востоке, – запальчиво ответил Эрстед.
– Тем более странно. Не соблаговолите ли представиться? Я старше вас, и поэтому представлюсь вторым.
– Андерс Сандэ Эрстед, к вашим услугам. С кем имею честь?
Незнакомец
– Зовите меня – Эминент.
– Вы кардинал? [43]
43
«Eminentissimus», «Eminentia» (Ваше Высокопреосвященство; точнее – Ваше Превосходство) – так титулуются кардиналы.
Юноша изумился, ибо перед ним стоял человек безусловно светский.
– Нет. Это просто имя. Вам не нравится?
– Почему же… нравится…
– Ну и славно. Так говорите, здесь лежит ваш учитель? Уверен, ваша печаль неизмерима. Впрочем, в молодости печаль скоротечна. Дунул ветер страсти или веселья, и ее больше нет.
– Если ты чего-нибудь не имеешь, если печаль и несчастье отягощают грудь твою, – оскорблен, Эрстед ответил незнакомцу цитатой из фон Книгге, словно мертвец мог его услышать, – если ты терпишь недостаток, если чувствуешь слабость ума и сердца, то никому не жалуйся! Простите, но мне не хотелось бы обсуждать свои чувства с чужим человеком.
Незнакомец ласково коснулся его рукой.
– Вы оборвали цитату на самом интересном месте, сударь. Помните, как дальше? Никому не жалуйся, кроме того, от кого надеешься на получение несомненной помощи! Немногие охотно приемлют участие в нашей скорби… Немногие, сказал ваш учитель. Но они есть, эти немногие, скажу я. Пойдемте, я приведу вас в чудесный трактир. Там малолюдно, и мы сможем порадовать друг друга, цитируя мудрецов весь день напролет, за кружкой пива. Ну что же вы?
Эрстед бросил последний взгляд на могилу кумира – и заспешил вслед за Эминентом.
В молодости время тянется, в старости – летит стрелой. Банальности такого сорта сделались дешевы еще в те дни, когда египетские писцы скручивали папирусы в трубочку. Но так или иначе, а распорядитель вышел в приемную, объявил о высочайшем решении – и восемнадцатый век скрылся в тумане прошлого, а девятнадцатый встал на пороге, тряхнул кудрями и окинул пламенным взором новое владение.
Число 1800 воцарилось на календарях, знаменуя смену эпох. Многие шушукались, что это все же последний год вчерашнего столетия, а не первый – сегодняшнего, но магия круглых чисел делала свое дело. В умах и сердцах уже наступило светлое грядущее. Двенадцать месяцев скакали над Европой, подбоченясь в седлах – Дикая охота, апостолы Хроноса. Под их топот скончались генералиссимус Суворов, Георгий XII, последний царь Кахетии, чудотворец-каббалист рав Адлер и Михал Огинский, великий гетман литовский. Под их гиканье родились богослов Клее, математик Фейербах, химик Вёлер и красавица Анна Керн, которую, назло векам, прославит темнокожий санкт-петербуржец:
«Я помню чудное мгновенье…»
А в горной деревушке Фрауэнфельда встретились молодой доктор юриспруденции Андерс Эрстед и кантонный врач Франц Месмер – утомленный жизнью старик. Этой встрече было суждено изменить судьбу
– Это великий человек! Я обязательно вас познакомлю…
В сухом, костистом лице Эминента читалось явное беспокойство, когда он слушал рассказ своего юного друга о поездке в Швейцарию. За четыре года их знакомства впервые черты Эминента изобразили что-то, помимо благожелательного добродушия или слабой иронии. Впервые – и он ничего не мог поделать с упрямым, взбунтовавшимся лицом.
– Я даже не знал, что герр Месмер жив!
Все это время великими людьми были двое – он, Эминент, и покойный Адольф фон Книгге. Глупо ревновать к мертвецу, не правда ли? Остальные, кем восхищался датчанин – к примеру, Алессандро Вольта, или вундеркинд Гаусс, или Эрстед-старший, естественный объект любви брата – все они, по странным причинам, не затрагивали Эминентова сердца.
Учитель и ученик – так можно было охарактеризовать их отношения, сложившиеся после знакомства на кладбище. Андерс Эрстед учился у загадочного покровителя понимать людей, видеть скрытые пружины их поступков, следить за мотивами действий так же легко, как дирижер различает мелодии инструментов во вверенном ему оркестре. Это очень помогло Эрстеду в юридической практике. Казалось, Эминент исподволь готовит юношу к некой миссии, сообщая ему знание человеческой природы – но оставляя нераскрытой одну, главную тайну: себя.
Письма, встречи, беседы – они становились все ближе.
Но была у Эрстеда часть жизни, куда он и пустил бы Эминента, да тот сам не желал. Увлечение наукой, время, проведенное в лабораториях брата, ставшего адъюнктом [44] – не нуждаясь в дипломах и ученых степенях, датчанин разбирался в естествознании не хуже университетских профессоров. Его увлечение месмеризмом также носило научный характер. Еще в бытность студентом он грезил «магнетическим флюидом», собирая любые сведения о методах Франца Месмера и его учеников.
44
Адъюнкт – младшая ученая должность в академиях и университетах; помощник академика или профессора, с правом преподавания.
Диссертация «О влиянии планет». Доклад об открытии животного магнетизма. Сокрушительный вывод комиссии Общества врачей и Парижской Академии. Позорные гравюры: Месмер и его сторонники с ослиными головами, поражаемые молниями комиссаров, проваливаются в ад. Бегство, опала, забвение; смерть в безвестности.
– Он жив! Все это время он оттачивал свою систему! В глуши швейцарских гор…
– Жаль, что он не умер, – не выдержал Эминент.
У молодого человека перехватило дыхание.
– Жаль? Почему?
– Ему следовало уйти на пике славы. Или тогда, когда я предложил ему отказаться от заблуждений науки. Из Месмера вышел бы Посвященный высшего ранга. А получился забавный докторишка. Вот я и говорю: жаль…
– Вы? Предложили ему отказаться от науки?
– Да. Твоя матушка носила тебя во чреве, мой мальчик, когда я убеждал Месмера встать на верный путь. В те дни его признал обманщиком Венский медицинский совет. Берлинская Академия сказала про его теорию: «Это ошибка». Французы-профессора, как один, отказались от рассмотрения его опытов. Я видел ближайшее будущее Франца Антона Месмера: взлет фейерверочной шутихи, россыпь искр – и мрак забытья. Он не послушался; пусть жнет посеянное. Ему еще долго жить и страдать…