Шрифт:
Девочка лет десяти сидела на пеньке под широкими лапами старой ели и прижимала к груди скрипичный футляр. Она и не думала, что стемнеет так быстро, и тропинок станет совсем не видно.
Вот так бывает: хотела потерять скрипку – и потерялась сама.
«Мама завтра задаст», – думала девочка с тоской. «Бабушка валокордин свой пить станет. Скажет, что я ее в гроб загоню. Опять я виновата».
Бабушка говорила, что Лосиный остров – совсем не лес, а лесо-парк. Но какой же он парк, если в нем заблуждаются? В парке – дорожки асфальтовые и фонари везде. А тут только грибами пахнет. И темно.
«А что,
Девочке начало становиться по-настоящему страшно. Она еще крепче прижала к груди свою скрипку…
И вспомнила вдруг, почему так хотела ее потерять.
Вспомнила – и стало ей еще тоскливей. Так тоскливо, что даже почти не страшно.
«Ну и пусть. Пусть меня волки съедят. Или я так заблужусь, что меня никогда не найдут. Все равно я на конкурсе не победила. Даже третье место не заняла. Позорница. Все равно мама кричать будет, а бабушка валокордин пить. Все равно я вся в папу, и от меня только одни проблемы».
Девочке стало так холодно и все равно – где-то глубоко внутри – что она прижалась щекой к шершавому футляру, и – кап, кап, кап – одна за другой закапали щипучие слезы.
– Девочка, девочка, как тебя зовут?
Шипящий шепот раздавался откуда-то из кустов. Там же – девочка даже вздрогнула от неожиданности – послышалось треньканье струн. Противное, фальшивое. И совсем-совсем тихое.
– Как тебя зовут, девочка?
– Ну скажи, как тебя зовут?
Голоса раздавались теперь со всех сторон: шипящие, хихикающие, хрюкающие, визгливые. Их становилось все больше и больше, они окружали пенек со всех сторон. А хозяев их в темноте было совсем не видно.
Девочка вцепилась в скрипку, ей хотелось завизжать во весь голос «Папа!»
Но она не успела.
– А ну, брысь отсюда! Вот я вас!
Из ельника, грозя кому-то кулаком, вышла незнакомая старушка в беленьком платочке. Голоса тут же стихли – только по листьям прошуршало. А старушка подошла к девочке, обняла ее, погладила по волосам теплой ладонью. И так от нее уютно пахло, что девочка, совсем забыв о бабушкиных наказах не разговаривать с незнакомцами, уткнулась ей носом в мягкий живот и заревела облегченно. Только теперь она поняла, как же ей было страшно.
– Ну, ну, испугалась, внученька, – голос у старушки был таким же теплым, как рука, и она, похоже, совсем не собиралась кричать на девочку – мол, чего распустила нюни, заткнись немедленно!
Но странное дело – как раз поэтому плакать почти сразу расхотелось.
– Да ты не бойся, ничего они тебе не сделают, пакостники. Это же перкеле, они только пугать горазды. Из всего лесного народа – самые бесполезные. Ничегошеньки не умеют, бездари, и учиться не хотят. Зато мнят о себе – аж до небес! Чего удумали: у людей музыку подсмотрели, гуслей себе из шишек наделали, а потом еще и гитар, кое-как тренькать научились – и давай везде звонить, что они-де самые во всем лесу лучшие музыканты, а другие им в подметки не годятся! У других, вишь, простая музыка, а у них особая, душевная, не каждый ее поймет. Только, видно, и сами не понимают – между собой и то сдружиться не смогли. По кустам, вишь, собираются, больше-то их нигде с их треньканьем слушать не хотят – вот и разделились на кусты: куст такой-то, куст сякой-то… Фестивали всякие устраивают, конкурсы: соберутся разные кусты – и давай между
Старушка опять погладила девочку по волосам.
При слове «конкурс» девочка снова всхлипнула. А старушка, видно, поняла ее по-своему.
– Ну, ну, все прошло, ничего они теперь не сделают. А что имя свое им не сказала – это ты молодец. Они ведь, перкеле, за такими, как ты, охотятся – кто свой путь потерял, заблудился, запутался. Особенно если кто в музыке понимает. Сами-то не умеют ничего, хоть и пыжатся. Скажешь им имя свое – они над тобой власть обретут, за собой утянут, тоже перкеле станешь…
Из кустов вновь раздалось противное бренчанье, и визгливый голосок фальшиво затянул:
– Изгиб гитары же-елтой…
– А ну, брысь, кому говорят! – старушка снова погрозила кулаком. – Чтоб духу вашего не было!
Жалобный писк, шуршание – и тишина.
– Ну вот, а ты боялась, – старушка ласково потрепала девочку за ушко. – Я тебя про имя и спрашивать не стану. А меня – бабой Дашей зови. Ты как попала-то сюда, музыкантша?
– Я… Я хотела…
Почему-то ей совсем не хотелось врать бабе Даше.
– Я скрипку потерять хотела. В листья закопать. Чтоб не нашли. А дома бы сказала, что украли. Бабушка говорит – кругом одно ворьё!
– Потерять? – удивленно протянула старушка. – Это еще зачем? Как же ты без скрипки-то?
– Я ее ненавижу, – девочка выпрямилась на пне, прижала к себе скрипку, как самую любимую игрушку. – Ненавижу. Ненавижу…
– Ишь ты, – усмехнулась старушка. – А мне, дуре старой, показалось… За что ж ты ее так?
У девочки тоскливо изогнулся ротик. Два часа занятий каждый день – бабушка следит, даже в туалет по счету отпускает. Гаммы, гаммы, гаммы. Пьесы, пьесы, пьесы. Тех-ни-ка. Отчетные концерты. А еще английский – после школы, два раза в неделю. А еще репетитор по математике. И домашка, горы домашки просто. А еще…
– Мама говорит – надо всегда быть первой. Если ты не первая – то ты нуль. А я конкурс… проиграла… Даже места никакого не заняла. Я позорница. Одни проблемы от меня…
Баба Даша вздохнула, посмотрела сочувственно на всхлипывающую девочку.
– Вот оно как, значит. Это мама так говорит?
– И бабушка.
– А папа?
– Папа? А что папа…
У девочки презрительно искривились губы – каким-то странным, совсем не девочкиным выражением. А набрякшие слезами глазки вдруг потеплели. И девочка невольно потерлась щекой о скрипичный футляр.
– Он с нами даже не живет. Мама его выгнала. Он никчемушник. Нуль. Одни проблемы от него.
– Алкаш, наверно, – понимающе кивнула баба Даша.
Девочка удивленно вскинула голову.
– Почему алкаш? Это дядька из третьего подъезда – алкаш. Он пьяный всегда, от него водкой пахнет. И матом он ругается. А папа хороший. Он готовит, знаете, как вкусно! Мама по понедельникам, по средам, по пятницам, – девочка загибала пальцы, вспоминая, – работает всегда. А папа меня тогда из музыкалки встречает и обед мне готовит. Суп с клецками! И борщ! И всякое! И квартиру всю прибирает, после него чисто так! А еще он меня с английского забирает, и мы гуляем! Он про звезды все-все знает! А еще…
Конец ознакомительного фрагмента.