Медвежатник
Шрифт:
Назар Пафнутьевич поднял стакан с самогонкой и, прикрыв глаза, выпил в несколько больших глотков.
— Значит, держишь слово?
— Признаюсь, трудно, но ничего, держу! Иной раз на образа молюсь, чтобы ненароком не сорваться. Но у меня пример есть, а так бы давно сорвался. — Крякнув, Тарасов опустился рядом и, выудив из раскрытой пачки папиросу, закурил.
— Это какой же? — бесхитростно поинтересовался Савелий.
— Был у меня приятель. Тоже медвежатник. Многому я от него научился. Хочу сказать тебе, Савельюшка, чтобы не в обиду было сказано, медвежатник он от Бога был. Теперь нынче таких не встретишь. Жизнь он прожил долгую, да и на каторге просидел
— Дела! Как же он со всем этим справлялся? — искренне подивился Савелий.
Первач пронял Назара: щеки его раскраснелись, с глаз сошла былая сонливость, а физиономия приняла осмысленное выражение. Похоже было, что Тарасов на этом останавливаться не собирается, и, стрельнув мутным взглядом на пустой стакан, до краев наполнил его пьяным зельем. Несмотря на возраст, руки у Назара Пафнутьевича оставались крепкими, пальцы не дрогнули даже после крепчайшего первача, и Савелий был уверен, что даже сейчас ему откроет свою тайну самый серьезный сейф.
— Это еще не все, Савельюшка, чтобы навык-то не потерять, он договорился с мастерами, которые меняли ему замки раз в три дня, — уважительно протянул старый медвежатник. — Большую копейку за это платил.
— И чем же это все закончилось?
Стакан с первачом остановился на половине пути. Назар Пафнутьевич захлопал глазами и сообщил безрадостно:
— Не удержался он. Пять годков как кремень был, а на шестой не выдержал. Вот так же, как и я сегодня, проходил он мимо конторы, а она, как на грех, была открытая. Сунулся он тут к шкафу с деньгами, вот его и повязали. На каторге помер, — перекрестился старик. — Упокой Господь его душу, — и опрокинул самогонку в горло.
— Значит, хочешь помереть в избе?
— Хочу, — честно признался бывший медвежатник, — каторга уже не для меня. Боюсь, не выдюжу. А в этой избе как-то и помирать не грешно. Как, почему я здесь остался? Может, ты думаешь, что у меня денег не найдется, чтобы получше что прикупить?
— Почему же? Позволь полюбопытствовать.
Старик занимал Савелия, а чудинка, что проявлялась в нем во время разговоров, только добавляла к нему интереса. Выросший на Хитровке, он хорошо представлял нравы босяков; его знали всюду, а на Сухаревке и вовсе считали своим. В какой-то степени он был легендой уголовного мира, один из тех небольших кирпичиков, что составляют его основание. И в то же время Назар представлял собой живое воплощение ушедшего времени и своими забавными рассказами о прежней жизни делал едва оперившейся молодежи сильную прививку.
— А потому, что батька мой здесь помер, а мне не пристало от корней отрываться и в бельэтажах поживать. Вот так-то!
— А я ведь к тебе, Назар Пафнутьевич, по делу пришел.
— Вот как? — подивился старик. — А я-то думал, что по старой памяти. Бывает, зайдут ко мне, бутылочку принесут,
— Извини, — улыбнулся Савелий. — В другой раз непременно принесу.
— Ладно, что с тобой поделаешь, — махнул рукой Назар Пафнутьевич, — сразу видно, что из другого теста. Рассказывай, что тебя привело?
— Начистоту говорить?
— А как же можно по-другому? — усмехнулся старик.
— Я задумал очень серьезное дело, и мне нужен хороший помощник. Есть у меня на примете толковый парень, но все-таки пока жидковат для больших дел. Подрасти ему нужно как следует. Я слышал о том, что ты уже завязал, но здесь особый случай.
— Понятно. — Старик налил себе в стакан очередную порцию первача. — Деньги теперь тебя не интересуют. Вижу, что богат. Теперь для тебя важна победа. Узнаю настоящего медвежатника, не хочешь чувствовать себя поваленным на обе лопатки. Когда-то я сам был таков. Теперь же меня мало что волнует, вот разве что крепкая самогоночка.
Старик достал из шкафа ветчину и нарезал несколько аккуратных, с тонкими нежными прослойками сала, ломтиков, выглядевших на редкость аппетитными. Так же бережно он уложил куски на ломоть хлеба и усердно зажевал.
— Первач еще тот, горлу приятно, а желудок от удовольствия жжет. — Проглотив мясо, он крепко обхватил короткими пальцами стакан и привычно произнес: — Ну… будь здоров!
Он громко крякнул и спугнул сидевшую под столом кошку. Сразу стало ясно, что первач удался.
— Ты прав, — кивнул Савелий, — деньги в этом случае действительно не имеют никакого значения. Я — богат!
— Я за тобой давно слежу, Савелий! — Назар Пафнутьевич достал папиросу. Крепко дунул в нее, и табак, словно с перепугу, мелкими золотинками просыпался на полу. — Что ни взлом, то удача! Во всех газетах только о тебе и пишут. А мне в свое время приходилось с десяток сейфов выпотрошить, прежде чем на понюшку табака наскрести. А сколько риску напрасного! — махнул безнадежно старик. — Лучше не спрашивай! А теперь я к сейфам даже подходить боюсь. Так что же ты хочешь от меня?
— Я тебе помогу избавиться от страха. У меня есть на примете сейф, беременный полумиллионом рубликов. Мне бы хотелось, чтобы он побыстрее освободился от тяжкого бремени. Только в этот раз мне придется работать не сверлами и порохом, а динамитом. Слыхал о таком?
— Приходилось, — неопределенно протянул Назар Пафнутьевич, почесывая затылок. — И что же это за банк такой?
— Банк Сибирский.
— Солидный банк, — уважительно протянул старик. — Только как к нему подойти, когда его охраняют почище, чем Оружейную палату.
— Это мои проблемы.
— И когда?
— Думаю, на следующей неделе. — И, улыбнувшись, добавил: — Дойдет очередь и до Оружейной палаты. А насчет банка ты можешь не беспокоиться, кое с кем я уже переговорил. Так что дела идут так, как надо. Что же ты молчишь? Или сомневаешься?
— Нет, отчего ж, медвежатник ты крепкий; если говоришь, значит, так оно и есть. Только вот что я тебе скажу, не по вкусу мне ваши современные штучки — сверла, порох, теперь вот динамит. Я больше привык к отмычкам и ключам. В них настоящее мастерство.
— Значит, не договорились? — печально произнес Савелий.
— Стар я для подвигов.
— Ну ладно, — поднялся Савелий, — как знаешь, если вдруг надумаешь, сообщи мне.
У самого порога Савелий пребольно стукнулся о низкий косяк, чем несказанно развеселил старика. Чертыхнувшись, на прощание добавил: