Медведки

Галина Мария Семеновна

Молча глядел я на своего испытанного в стужу, слякоть и ветер друга, и мне стало жаль его.

Дорогой (но я не в смысле стоимости) палтон мой!

Неужели

ты думаешь, что только ты один стареешь и лысеешь! Ведь и мне тоже лет не убавилось. А я молчу и терплю. Ничего, мой дорогой (опять не в смысле стоимости), когда наступят морозы, я тебя не оставлю. Я тебя согрею теплом своего тела и мы вдвоем как-нибудь перезимуем.

Придет время, я тебя переведу на персональную пенсию, и ты в тепле и в холе, а летом в нафталине, спокойно доживешь дни свои.

Так погрустили мы вдвоем, и я подумал: ты, друг мой, хоть со мной, а я ведь действительно одинок... Меня ведь и нафталином некому посыпать... Татьяна Сергеевна моя уже полгода как в Красноярске, на курсах повышения квалификации учителей.

Так-то, друг мой!

Затем посмотрел я на соседнюю блестящую каракулевую даму и с негодованием сказал ей:

— Вы — бездушная кокетка! Вы вся блестите природным блеском своих завитков, зачем же Вам еще блестящая мишура нафталиновых

чешуек. Может быть, Вы думаете скрыть этим свои недостатки! Ваше дырявое нутро видно даже невооруженным глазом.

И тут, чтоб не быть голословным, я начал считать дырки на ее блестящем мехе.

Увы, сударыня, Вы плохо притворяетесь. Я вижу Вашу несерьезную натуру (через дырки!).

Что делать? И носить так нельзя, и продать в таком виде — гроши.

С трудом нашел я скорняка. Он был, посмотрел, и мы договорились, что в воскресенье он придет к нам домой, принесет кусочки каракуля и будет шить и латать.

Хотя говорят — послушай жену и поступи наоборот, но я в данном случае поступлю, как ты говорила, и в комиссионный магазин не снесу.

Пока закончу. А дальше видно будет. Как говорит философически Миша Кагановский — жизнь, она сама покажет.

Буду ли я опять писать, или ты приедешь, и можно будет экономить на марках и откладывать капитал?

Крепко целую. Твой Саня.