Медведь
Шрифт:
Ты не отказывался креститься, но и не спешил. Это казалось не таким уж важным, подождет, успеется, впереди еще целая жизнь. Крестить ребенка – важно, он маленький, слабый, ему ангел-хранитель нужен. Ну а взрослого – куда спешить. Уж коли жил некрещеным столько лет, месяц-другой ничего не изменит. То, что все изменить могут секунды, а жизни впереди может и не быть, в голову не приходит. А если и приходит, суеверно гонишь от себя эти мысли, еще и по дереву постучишь: т-т-т, с кем угодно, только не со мной…
Говоря о Боге, ты почти
В палате АИР 4(1) хирургической реанимации твои «окопы под огнем» наступили. В тебе нет черноты и злости. Во многих есть, а в тебе нет. А еще ты начисто лишен востребованного сейчас свойства – предприимчивости. Ты как ребенок, не допускающий подлости в мире. Чудо не обойдет нас стороной, потому что если оно не будет даровано тебе – его просто нет.
Я должна успеть тебя крестить, потому что уверена: моя воля – это теперь наша с тобой общая воля. Твоя воля. А волю человека, находящегося между жизнью и смертью в реанимации, нельзя не исполнить.
– Господи, помоги мне крестить его! Не умирай, Медведь, жди меня, держись!
Вот и больница. Возле входа в приемный покой стояли трое знакомых охранников и курили. Те самые, что днем дежурили у центрального входа, внимательно приглядывались к нашей компании, сновавшей туда-сюда через вверенную им вертушку.
Охраняя приемный покой, «Чё», «Ну чё» и «Ничё» вполне могли дать мне от ворот поворот.
Решив подождать первую «Скорую помощь», которая будет подъезжать к приемному покою, я рассчитывала на то, что в Санкт-Петербурге ночь с пятницы на субботу богата происшествиями, и машина не заставит себя долго ждать. Не так давно, в ночь с пятницы на субботу, и Медведя привезли к этим дверям. Может быть, кто-то так же ждал «Скорую» у входа, чтобы проникнуть внутрь?
Казалось, с тех пор как случилось событие, разделившее нашу жизнь пополам, прошла целая вечность, которую я прожила здесь.
На улице подмораживало, я притопывала ногами и дышала на руки, чтобы согреться, в сумке на плече булькала святая вода в пластиковой бутылке. Посланец благой вести. Все это могло бы быть даже смешным, если бы не было проведенных в этих стенах дней, белого коридора, окна с низким выступом и железных стульев. Обручального кольца с засохшей кровью, его пухлой непослушной прохладной руки в ссадинах и отсутствия положительной динамики.
Окна реанимации, выходящие на улицу, были ярко и умиротворяюще освещены. Я представляла, как там внутри тепло и тихо. Только пахнет чем-то очень кислым.
Ни в одном другом отделении больницы не пахнет так, как в хирургической реанимации. Может, это запах смерти? Или потерявших цвет простыней? Интересно, чувствуют ли этот запах работники отделения? Наверное, нет, потому что стоит только покинуть пределы реанимации, как он тут же исчезает, словно на пороге проведена черта, за пределы которой
Даже врачи, выходя за невидимую черту к родственникам, не приносят на своей одежде этот запах. Он пропадает, лишь сделаешь шаг от порога. Но стоит опять войти внутрь – и тут же окружает эта невыносимая кислота.
Не знаю, так ли пахнет смерть, но точно знаю, что так пахнет тревога.
Стоя перед приемным покоем и топая ногами, чтобы согреться, – ну где же «Скорая»? – я отвлекала себя разными мыслями, но все они вновь возвращались к больнице, смотревшей на меня десятками освещенных окон, но не пускавшей внутрь. Со стороны она похожа на прямоугольную шоколадную плитку с дольками-окнами. Горький шоколад.
Среди моих знакомых-медиков были врачи, работавшие в других больницах, таких же, как эта – многопрофильных. Сколько раз я слушала истории о том, в какие нелепые ситуации попадают подчас пациенты и как иногда себя ведут безумцы-родственники.
Еще совсем недавно такие истории меня веселили: надо же, чего только в жизни не бывает. Мне и в голову не приходило, что скоро я окажусь в стане обезумевших родственников и буду стоять ночью у дверей приемного покоя со святой водой за пазухой, приплясывая от холода и боясь быть выгнанной больничной охраной.
Карета «Скорой помощи» задерживалась. Видимо, в череде несчастных случаев случился перерыв. Охрана курила, почему-то не мерзла и не уходила с улицы. Кругом не было никого, кто мог бы отвлечь их внимание, и было очень вероятно, что если я пойду к дверям, они с полным правом поинтересуются, какого лешего я тут делаю ночью, если и так примелькалась днем.
Я поджидала «Скорую» и рассчитывала, что быстренько пройду внутрь вместе с приехавшей бригадой и больным под видом сопровождающего родственника.
Тут я заметила подходившую к дверям женщину. В столь поздний час это могла быть только работница больницы, родственников ведь не пускают. Я спросила ее, как можно пройти мимо охраны. Она ответила, что двери они закрывают, потому что очень поздно, и пошла дальше. Но вдруг остановилась и спросила:
– А что вам надо?
Я объяснила ей, что в реанимации у меня муж и мне надо просто тихонько сидеть в коридоре больницы, никому не мешая, чтобы быть ближе, и, если удастся и если пустят, покрестить.
– Езжайте завтра к мощам святой Матроны Московской, их как раз привезли к нам в город. А сейчас идите за мной.
– Як Ксенюшке хожу, она тоже помогает, – поделилась я.
Проходя мимо охраны, я на всякий случай отвернулась. Внутри женщина отдала мне свои бахилы, и я на цыпочках, стараясь не нарушать ночную тишину стуком каблуков, помчалась по знакомому коридору второго этажа в обход всей спящей больницы.
«Когда все закончится, никогда не вернусь сюда», – мысленно говорила я себе на бегу, пересекая длинный коридор возле ожоговой реанимации.