Медсестра

Степанченко Николай

А вот совсем редкие стационарные обитатели. Операторы МРТ, эндоскописты, гипсотехники и массажисты. Причем, последние, на воле, в поликлиниках, встречаются гораздо чаще. Обо всех этих ребятах могу сказать только то, что никакие это не медсестры, а «придурки при кухне» — белая кость. Хотя встречались и неплохие ребята. Так, гипсотехник Вова из двенадцатой со смехом рассказывал мне, что делает нетрезвый завотделением, когда желает придраться к нему. Для понимания комизма ситуации нужно представить себе, что такое гипсовочная. Это место, где кладут и снимают гипс. Его мочат, роняют, правят, тачают, режут, кусают и ломают. Годами. В одном и том же помещении. Тот, кто пытался смыть написанное мелом со школьной доски, поймет

меня. Так вот, «зав», покачиваясь, заходил в гипсовочную и обводил лиловым глазом помещение. «Поч-ч-ч-ему в гипсовочной пыль?!» — с хрустом проводя пальцем по гипсовочному столу. Это повторялось из раза в раз и из года в год, пока он не сверзился ночью с лестницы и не сломал себе ключицу. Враз протрезвев, лежал он в гипсовочной и руководил Вовой, который колдовал, сооружая шину по Дезо, сложную, как Эйфелева башня. Таковы вкратце виды больничной жизни.

ВЗЯТКА

Есть ли хоть один человек, который не носил паспортистке коробочку конфет? Букетик экзаменатору? Не совал пятерку сантехнику? Нету таких людей среди нас. А уж врачу давали все. Даже те, кто никогда-никогда. Даже самые железные люди носят массажистам и участковым терапевтам вкусненькое. Девочки — гинекологам, мальчики — урологам. Чтоб с вниманием и пониманием.

Молодые врачи, бывает, конфет и кофе не берут. Не говоря уж про деньги. Но со временем, ввиду разных причин мораль падает. Я не говорю про то, чтобы врач взял мзду за что-нибудь противозаконное, Боже упаси. Я про благодарность. Только про нее. Пример гармоничных отношений врача с пациентом мне продемонстрировала моя мама, когда мы, спасаясь от Чернобыля, попали в глухое Закарпатское село. Мама моя — хороший врач-психиатр. Психиатр это не только мозгоправ, но еще и диагност и терапевт. Дело в том, что сумасшедший не всегда может объяснить, что именно у него болит. Поэтому во многом психиатр — это врач-универсал. Также не нужно забывать о том, что слово безусловно лечит.

И вот попадаем мы в 1986 году в село Вышка. Мне 12 лет. Добраться туда несложно. Ехать следует до Ужгорода пассажирским поездом, после 2 часа электричкой до Кострино, а там в горы еще 7 километров. Если едет попутка, хорошо, если нет — ножками. Регулярное сообщение отсутствует. Короче говоря, село находится в такой жопе, что для жителя города Ужгорода житель Вышки, как для нас эскимосы. Такая фраза бытовала почему-то: «Дурный, як з Вышки».

Село на 50–60 хат. Люди приветливые. Там я увидел, как пользуются прялкой. Телевизор в одном доме из пяти. Сосед на прошлой неделе видел медведя. Старики не понимают, под мадьярами сейчас территория, под Румынией, под немцами или под Советами. Да и вот она Венгрия, через горку. Пошел глава семейства за грибами, родственников повидал в мадьярском селе. Возвращается, а в лукошке вместо грибов жвачки кругленькие такие, в трубочках прозрачных.

В магазине, несмотря на это, постядерный совершенно набор. Соль, ириски, частик в томате, сапоги резиновые мужские, иглы для примуса, керосин и раз в сутки хлеб. Это все.

У крестьян натуральное хозяйство. Что-то у них можно купить — молоко, яйца, а что-то не продают ни за какие деньги. Свинину, например. А мы в первую неделю доели привезенное с собой и начали есть уже ириски. До настоящего голода далеко, конечно, но мяса нет. И вот трепанули наши хозяева кому-то, что докторка приехала и у них живет. И потянулась череда людей. У этой бабуни давление скачет, тут сын пьет — необходим совет, тут вывих привычный. А ближайший медик, не доктор даже, а фельдшер, за семь километров.

В общем, минут через сорок после первого пациента, появились первые дары. Зелень, яйца, творог, сметана, домашний хлеб и главное — мясо. Колбаса, шкварки, сало, ветчина, печеная буженина… Этим вечером, засыпая с полным после двухнедельной диеты животом, я окончательно понял, что хочу стать врачом.

***

О

врачебной «взятке» вот еще две истории, коротенькие совсем.

Один врач знакомый, когда перестройка была в разгаре, наловчился кофе/коньяк/конфеты, которые ему пациенты несли, сдавать в ларек за полцены. Очень плакал, что картошку и сахар не несут.

А мама моя лет двадцать назад подарила гинекологу своему коробку удивительных швейцарских конфет. Коробка, сделав круг по городу, в нераспечатанном виде попала к ней обратно недели через две. Ее маме вручила пациентка.

***

После, когда я начал работать в реанимации, вопросы благодарности приобрели несколько другое звучание. Когда человек попадает в отделение интенсивной терапии, то с разных концов города спешат на выручку его родные и близкие. Не пытаясь выставить себя в более выгодном свете, тем не менее замечу, что деньги или же вкусное брали далеко не у всех. Люди состоятельные тащили сами все по максимуму, а у бедных брать как-то сердце не лежало. Хотя есть врачи, которые и к больному не подойдут, пока им конверт не положат. Наблюдал я такую картину. Больного, только-только прооперированного, доктор Ипатьева тягала за нос, выкрикивая ему в лицо: «Я ваш анестезиолог, Я!! Моя фамилия Ипатьева! Вы запомнили?!» Перспектива остаться без денег после удачного наркоза повергала доктора Ипатьеву в истерику. А больной, пытаясь сфокусировать разбегающиеся после наркоза зрачки на золотом жгуте толщиной в руку вокруг ее шеи, вяло отмахивался и блеял что-то.

На пятиминутках, проводившихся перед началом суток, где одна смена сдавала отделение другой, очень четко говорили о том, у кого брать нельзя. Если больной «уходил» и врачи понимали, что шансов у него нет, то брать нельзя. Пакеты и деньги носили не только врачам. Врач он листик написал, в трубочку послушал и ищи его. А с вашим дедушкой будет сидеть сутки кто? Правильно, медсестра. Потому обычная процедура так выглядела: сначала на выход шел врач, потом средний медперсонал, ну а потом по желанию пятерку и нянечке давали.

И случилась у меня ситуация, после которой я перестал выходить к людям совсем. Перестал брать у них пирожки с вишней даже. Воспоминания об этом случае, невозможность оправдаться, ощущение чудовищной гадости, совершенной мною, пребудет со мной навсегда.

Я пришел на смену невыспавшийся и злой. Что-то в жизни не ладилось очень серьезно.

Так бывает — ложишься спать и знаешь, что завтра подьем в полседьмого и потом на ногах сутки и замахаешься очень жестко, а заснуть не можешь. Кусаешь от отчаяния подушку и злость разбирает, вскакиваешь, куришь одну за одной — какой уж тут сон. Засыпаешь в пять. Опоздал, в нелюбимый гнойный блок попал, а он полный. Напарник заболел, короче, край.

А с лекарствами не так, чтоб сильно хорошо было. Писали врачи родственникам на листике, что купить и где. Да и сейчас пишут, бывает. И вот зовут меня на выход. Стоят двое. Тонкие умные лица, светлые волосы, прозрачные глаза. Одеты очень хорошо. Брат с сестрой. Их мама у меня в блоке. Протягивают кулек с лекарствами, но нерешительно как-то. — «Это все?» — спрашиваю я у них. И вижу мнутся они чего-то. «Да пропади вы все пропадом!» — думаю. Что-ж мне время некуда девать что-ли. Говорите, блин, ясней! — «ЭТО ВСЕ?!

— почти кричу я. — Да-нет-а-мы-сейчас-приедем», — выпаливает пацан и утягивает за собой девчонку. Я ухожу в блок и тут же о них забываю.

Через час зовут меня опять к дверям. Опять они. Очень решительно парень протягивает мне пузатый кулек. «Ей твердой пищи нельзя будет еще дней десять, — говорю. — Это не ей. — В прозрачных глазах у него танцует ненависть. — Это вам. Вот». Он ставит кулек мне под ноги и они почти убегают.

В меня будто молния ударила. Я покраснел всем телом. Я был размазан совершенно. Получилось, будто я у них взятку вымогал. Чтоб присмотреть за их мамой единственной.