Медный всадник
Шрифт:
40Бывал из-за трапезы царской,
Но снова шел под тяжкий гнев
И умер, Сицких пересев. [345]
Когда от Думы величавой
Приял Романов свой венец,
Как под отеческой державой
Русь отдохнула наконец,
А наши вороги смирились, —
Тогда Езерские явились
В великой силе при дворе,
50При императоре Петре…
Но извините: статься может,
Читатель, вам я досадил;
345
Пересесть
Ваш ум дух века просветил,
Вас спесь дворянская не гложет,
И нужды нет вам никакой
До вашей книги родовой.
Кто б ни был ваш родоначальник,
Мстислав, князь Курбский, иль Ермак,
Или Митюшка целовальник,
60Вам всё равно. Конечно, так:
Вы презираете отцами,
Их славой, честию, правами
Великодушно и умно;
Вы отреклись от них давно,
Прямого просвещенья ради,
Гордясь (как общей пользы друг)
Красою собственных заслуг,
Звездой двоюродного дяди,
Иль приглашением на бал
70Туда, где дед ваш не бывал.
Я сам — хоть в книжках и словесно
Собратья надо мной трунят —
Я мещанин, как вам известно,
И в этом смысле демократ;
Но каюсь: новый Ходаковский, [346]
Люблю от бабушки московской
Я толки слушать о родне,
О толстобрюхой старине.
Мне жаль, что нашей славы звуки
346
Известный любитель древности, умерший несколько лет тому назад. (Примеч. А. С. Пушкина).
80Уже нам чужды; что спроста
Из бар мы лезем в tiers-'etat
Что нам не впрок пошли науки,
И что спасибо нам за то
Не скажет, кажется, никто.
Мне жаль, что тех родов боярских
Бледнеет блеск и никнет дух;
Мне жаль, что нет князей Пожарских,
Что о других пропал и слух,
Что их поносит и Фиглярин,
90Что русский ветреный боярин
Считает грамоты царей
За пыльный сбор календарей,
Что в нашем тереме забытом
Растет пустынная трава,
Что геральдического льва
Демократическим копытом
Теперь лягает и осел:
Дух века вот куда зашел!
Вот почему, архивы роя,
100Я разбирал в досужный час
Всю родословную героя,
О ком затеял свой рассказ,
И здесь потомству заповедал.
Езерский сам же твердо ведал,
Что дед его, великий муж,
Имел двенадцать тысяч душ;
Из них отцу его досталась
Осьмая часть, и та сполна
Была давно заложена
110И ежегодно продавалась;
А сам он жалованьем жил
И регистратором служил.
«Родословная моего героя» печатается по тексту, опубликованному в «Современнике» (т. III, СПб., 1836, с. 152-157). Наборная рукопись не сохранилась. В первопечатном тексте стих 9 второй строфы был искажен цензурой: вместо
Затонапечатано
Зато на Куликовом поле,в связи с чем уничтожалась рифма. Стих исправляется по беловому тексту «Езерского» (см. с. 87).
«Отрывок» представляет собой переработанное извлечение из незаконченной поэмы, называемой по имени ее героя «Езерский» (строфы II-X).
Наводнение 1824 г. в Петербурге. Гравюра С. Ф. Галактионова по оригиналу В. К. Шебуева.
Исторической основой поэмы Пушкина «Медный Всадник» явилось грандиозное наводнение в Петербурге 7 ноября 1824 г. — стихийное народное бедствие, оставившее неизгладимое трагическое впечатление. Один из современников поэта, А. И. Тургенев, так и называл эту самую короткую из поэм Пушкина — «поэма о наводнении».
Пушкин не был очевидцем «происшествия, описанного в сей повести», но, как поэт-реалист и историк, уже создавший в «Полтаве» новый, синтетический род поэмы, он стремился быть совершенно точным во всех подробностях изображаемого им события. В примечании к своей поэме он ставил в упрек Мицкевичу допущенные последним неточности в описании дня, предшествовавшего петербургскому наводнению, отмечая при этом: «Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта».
В «Предисловии» к поэме Пушкин указал, что «подробности» наводнения заимствованы из тогдашних журналов, и назвал один из своих источников — «известие, составленное В. Н. Берхом». Но несомненно, что кроме этой статьи Пушкин знал немало других материалов из порожденной наводнением огромной литературы всякого рода: материалов печатных, рукописных или устных, в том числе специальных работ, посвященных описанию и исследованию наводнения, подобных книге С. Адлера, газетных и журнальных статей, писем, записок и устных рассказов очевидцев и проч.
Наводнение 1824 г., как и предыдущие, застало город неподготовленным, а городские (точнее, полицейские) власти растерянными, что вызвало и отсутствие организованной помощи погибающим, а много таких жертв, каких можно было бы избежать, как например трагическая гибель жен и детей рабочих казенного чугунного завода (впоследствии Путиловского, теперь Кировского) на глазах у их мужей и отцов, слишком поздно отпущенных с работы и не успевших даже добежать до казарм. В первые дни после наводнения всякие сообщения о нем в печати были запрещены. Лишь спустя шесть дней, 13 ноября, в № 269 правительственной газеты «Русский инвалид, или Военные ведомости» были опубликованы документы о бедствии, постигшем столицу. На первом месте был помещен здесь «высочайший рескрипт» — личное послание Александра I действительному тайному советнику, члену Государственного совета кн. А. В. Куракину, одному из высших сановников империи, от 11 ноября, в котором объявлялось о мерах «скорой и существенной помощи наиболее разоренным и неимущим», для чего выделялся миллион рублей «из сумм, составленных от сбережений хозяйственным устройством военных поселений». Напечатанное вслед за рескриптом краткое официозное сообщение о наводнении служило указанием, в каком тоне должно было описывать событие и оценивать его последствия.