Медиум
Шрифт:
– Нина Васильевна приводила к себе Козакова?
– Кто я такой, чтобы их осуждать? – тихо сказал вахтер. – Сам-то уж двадцать пять лет как вдовствую. Дети упорхнули, даже по телефону не всякий год звонят. А тут – вроде как внучка. Я ей на диване стелил, а сам на раскладушке, за ширмой. Здесь телевизор смотрели, чаи гоняли…
– Ей у вас нравилось?
– Оттаивала девчонка. Вы же разговаривали с ней, видали её гонор… Так это все напускное. Не обращай те внимания.
– Вчера Даша тоже ночевала здесь?
– И вчера, и позавчера.
– И вы рассказали
– Нет, что вы. Они уж к тому времени познакомились.
– Кто? – не понял Туровский.
– Даша и та, что их оформляла. Которая повыше.
Наташа Чистякова, подумал Сергей Павлович. Ком подступил к горлу.
– О чем они говорили? Вспомните подробно.
Андрей Яковлевич нахмурил густые брови.
– О чем говорили… Всего не упомнишь. У неё на груди была вещица. Вроде раковинки, с фотографией внутри.
– У женщины? – уточнил Туровский. – У Наташи?
– Да, на такой тонкой цепочке. Она ещё наклонилась к Даше, чтобы та получше рассмотрела. Девчонки – их ведь хлебом не корми, дай поглазеть на побрякушки…
(Они обе стояли у конторки – две красивые стройные женщины. Даша сначала приняла их за сестер. Одна расписывалась в большой толстой книге, где Андрей Яковлевич ткнул узловатым пальцем. Голову она при этом чуть склонила набок, и темно-русые волосы, перехваченные бирюзовой ленточкой, скользнули по щеке, открывая длинную загорелую шею. Женщина выглядела очень озабоченной. Нетерпеливым движением она попыталась закинуть «хвост» назад за плечи, но он потихоньку-потихоньку сполз на прежнее место. Это показалось Даше забавным, и она, не удержавшись, фыркнула. Женщина чуть удивленно положила ручку и оглянулась. Ее лицо Даше тоже понравилось. Широко расставленные большие серые глаза смотрели совсем не зло, только немножко тревожно. Рот был чуть-чуть, самую малость великоват, тонкий прямой нос кое-где облупился на солнце… Но все равно лицо было очень красивое.
Другую женщину Даша не разглядела. Та все время стояла спиной, запомнился только чудный аромат, исходивший от её роскошных (иначе не скажешь) тяжелых каштановых волос, распущенных по плечам, и белое короткое платье, похожее на древнегреческую тунику, Даша видела такие в учебнике истории.
Вещей у прибывших было на удивление мало: полиэтиленовый пакет с изображением Майкла Джексона и две небольшие сумочки. Двое сопровождавших мужчин тут же подхватили их и ушли наверх, даже не оглянувшись..
– Здравствуй, – сказала женщина. – Ты здесь отдыхаешь?
– Здравствуйте. А нос надо закрывать, когда загораете, а то совсем облезет.
– Учту. Как тебя зовут?
– Дарья… Можно Даша.
– А я Наташа. Даша – Наташа. Звучит?
– Еще как! А что же вы опоздали? Заезд-то позавчера был.
– Так уж получилось.
Все-таки не тревогу, но какую-то затаенную печаль Даша почувствовала – в глазах, в интонации, скупом жесте – Наташа чуть не протянула руку, чтобы погладить её по голове, но в последний момент передумала: мало ли как девочка отреагирует.
На секунду они обе неловко замешкались, не зная, что сказать.
– Ой, как красиво! А что это?
– Это? Гм… Ну, считай, что талисман. Оберег.
– У Веньки Катышева из нашего класса тоже есть талисман. Лягушачья лапка, спер из кабинета биологии. Гадость ужасная! Говорит, чтобы не вызывали к доске, когда урок не выучит.
– Помогает?
– Ну да! Он сроду в руки книжку не брал. Что ж теперь, и к доске никогда не вызывать? А там внутри… Там что-то есть?
По тому, как женщина вдруг смутилась, Даша поняла: есть, и причем что-то очень личное, что далеко не всякому откроешь.
– Да нет, вы не подумайте, – заторопилась она. – Я просто так… Нельзя – значит нельзя.
Наташа молча наклонилась, чтобы девочка получше разглядела, и нажала какую-то кнопочку на раковине. Послышался тихий мелодичный звон, раковина открылась, и Дарья увидела крошечную фотографию мальчика. Мальчику было лет пять, не больше.
– Ваш сын?
Наташа покачала головой.
– Младший братик… Моложе меня на пять лет.
Даша округлила глаза.
– На пять лет? Вы же взрослая.
– Он тоже сейчас… был бы взрослым.
– Он умер? – тихо спросила Даша.
– Умер. Уже давно. С тех пор я ношу с собой фотографию. Наверное, она меня хранит.
– От чего?
Женщина грустно улыбнулась.
– Чтобы к доске не вызвали. Когда урок не выучу.
Казалось, они пробыли в санатории целую вечность. На самом деле прошло только двое суток. И березы во дворе нисколько не изменились, зелень соседствовала с золотом подступающей осени, и даже погода не успела испортиться: ночная гроза с шумом, ветром, молниями уже забылась, небо было бирюзовым, чистым и высоким, будто перевернутая чаша. И каждая минута, проведенная здесь, приближала их к развязке…
Вахтер Андрей Яковлевич грел пузатый электрический самовар и был всецело поглощен этим занятием. Туровский и Игорь Иванович сидели рядом на стареньком диване и упорно не смотрели друг на друга.
– Я же говорил тебе, Сергей, – тихо сказал Колесников. – История – это большая спираль. Все повторяется. Иногда в точности, иногда…
– Но почему? Почему именно здесь, сейчас… Ведь почти тысячу лет прошло. Вечность…
– Вечность, да… А душа монаха все это время была неуспокоенной. Обвинение-то страшное… И участь – даже не смерть сама по себе, а то, что за ней последовало.
– Если бы не ты, я бы это дело не распутал.
– Ну. – Колесников смутился и сразу бросился протирать очки фланелевой тряпочкой. – Оно ведь до конца и не распутано. Ты установил убийцу. Что дальше? Кто-то же его направил. И Шар не исчез, что ему тысяча лет… Просто сменил хозяина.
«И слуг», – захотелось сказать Туровскому. Сменил один человеческий материал на другой. Для него все в мире делится на две категории: годное в пищу – не годное в пишу…
– Борис, скажи, это ты подарил Наташе медальон?