Медиум
Шрифт:
– Ты почему здесь?
Марина подняла голову. Глаза её были большими, серыми и печальными.
– Я уезжаю, – тихо сказала она.
– Куда?
Марина не отреагировала. Медленно, будто в зачарованном сне, она подошла к стенке, туда, где на перекладине висел тяжелый кожаный мешок в виде человека-уродца: массивное круглое туловище, ручки-обрубки, а ног вообще нет. Ткнула его ладонью, вроде бы несильно, без замаха, но мешок, будто снаряд из пушки, отлетел к стене и закачался на цепи.
– Жалко, что все закончилось,
– Тебя родители увозят, да? Вы переезжаете?
Марина покачала головой.
– У
– Из детдома, – повторила Алёнка. – Я и не знала.
Ей стало грустно. Она представила себе: коридор, серые стены, мрачные комнаты с установленными в нескончаемый ряд железными кроватями. Воспитанники – в чем-то одинаковом, безликом и бесполом, сразу не отличишь, мальчик или девочка. Лица у всех печальны и непроницаемы. По свистку – отбой, по свистку – подъем… Впрочем, это, кажется, сцена из какого-то фильма про войну. На самом деле, возможно, все не так уж плохо, но все равно…
– Почему ты раньше не сказала? Можно, я тебя провожу?
– Нет, не надо.
– Мы же подруги!
– Не надо, – повторила она. – Ты и знать про это не должна, Я твердо решила ничего не говорить… А вот вырвалось. Не расспрашивай меня, ладно? Просто посидим вместе.
Они сели рядышком на узкую и низкую лавочку. Сидеть было неудобно (жестко и коленки торчат вверх), но они этого не замечали. Алёнке жутко хотелось узнать подробности: как это? куда? зачем? Было очень непохоже, чтобы подруга уезжала на неделю или на месяц. Нет, Маринка совершенно точно знала: они больше не увидятся.
Она прощалась навсегда.
Алёнка много раз вспоминала свою подругу. Даже лицом осунулась (правда, ненадолго: цветущей юности длительная меланхолия не свойственна). Что-то было в ней… Что-то, из-за чего сразу выделяешь человека в толпе – не по внешнему признаку, а повинуясь необъснимым магнитным потокам… Говорят, таким магнетизмом обладали многие из великих: талант талантом, но чтобы тебя узнавали – по походке, по неуловимому жесту, по повороту головы, – нужно уметь покорять людей (не в смысле подавлять!) силой своей личности.
В тихом скверике, через который пролегал обычный путь домой (домой сегодня никак не хотелось: грусть светла, на душе покой, а предки неизвестно в каком настроении, предполагать надо всегда худшее), встретился Валерка, верный рыцарь (Рыцарь Печального Образа – с тех пор, как Артур в красивом прыжке снес башку тому «новоруссу» и его «шестерке»).
– Привет.
– Привет, – равнодушно отозвалась она.
– С тренировки?
– С нее.
Некоторое время они шли молча.
– Что грустишь так, восходящая звезда мировой гимнастики?
– Не звезда уже. Бросила.
– О! И давно? Минут десять?
– Больше.
Валерка покрутил головой.
– Новости, блин. А Алла Федоровна в курсе?
– Нет еще.
– Рано или поздно придется сказать. Она-то, бедная, спит и видит тебя на пьедестале… А сейчас чем занялась?
– Да тоже, в общем, гимнастикой. Восточной.
– Ага, – развеселился Валерка. – Дамское кунг-фу.. Знаем, проходили.
Он весьма забавно попытался изобразить боковой удар ногой, но чуть не упал. Ну улыбнись, взмолился он про себя. Скажи что-нибудь, хоть подзатыльник дай! В былые времена он подобной вольности не допустил бы, разозлился… Несерьезно, конечно, разозлился, а так,
Испокон веков (то есть три года с небольшим) у них был обычай: вечером Валерка встречает её с тренировки, и они идут в «Белый медведь» есть мороженое. В зависимости от времени года мороженое заменялось на кофе с бутербродами. Алёнка решительно плевала на диету, предписанную гимнасткам, что на фигуру не оказывало ровно никакого воздействия («не в кобылу корм» – выражение Аллы Федоровны).
Теперь гимнастика плавала где-то за бортом, а обычай сохранился, и они, не сговариваясь, по привычке повернули к «стекляшке». На первом этаже гудел ресторан, переливаясь разноцветными всполохами, точно новогодняя елка, засунутая в аквариум. Валера с Алёнкой поднялись выше, в бар, и уселись на высокие кожаные табуреты. Валерка (взрослый уже, как же!) заказал себе пиво в высокой узкой жестянке и пачку «Уинс-тона». Алёнка остановила выбор на большой чашке кофе и бутерброде с ветчиной. Раньше она тоже непременно глотала пиво, хотя не любила горький вкус, и с вызовом поглядывала на Верного Рыцаря, а тот, изображая сурового папахена с пуританскими взглядами, хмурил брови: «Рано тебе еще». – «Да ну! В самый раз». – «А я говорю, рано. Сначала пиво, потом коктейль, потом водка, и оглянуться не успеешь, а ты уже законченная алкоголичка». – «Водка? Нет, что ты. Мне только месяц как „торпеду“ вшили в одно место». – «Это в какое?» – «А сейчас покажу…» Обычный милый треп, импровизация на ходу.
Алёнка сидела молча, меланхолично помешивая на дне чашки кофейную гущу. Умела бы гадать – погадала бы на Артура…
– И английский забросила. Зря я тебя учил?
– Не ты, а твоя мама.
– И я тоже!
– Ты практиковался.
Инглиш она и не думала бросать. В клубе английский и немецкий входили в программу обучения; И преподавались, надо сказать, не в пример обычной школе, где и родной русский вызывает отвращение. Так что, пожалуй, болтает она теперь получше Валеркиной мамы. Но не хвастать же этим.
Валерка шумно вздохнул, щелкнул зажигалкой, закурил (чуть не закашлялся, бедолага).
– Муха, что с тобой происходит?
– Ничего.
– С предками не поцапалась?
– Я больше с ними не цапаюсь. Повзрослела. У папки скоро отпуск, уезжает в санаторий. Хочет там поработать как следует.
– В санатории – работать? – удивился Валерка.
Алёнка пожала плечами.
– Такой уж он… Весь. Нам с тобой не понять.
– Ты с ним?
– Нет, я еду в спортивный лагерь.
– А со мной не надо было посоветоваться? – возмутился он.
– А ты мог бы мне запретить?
– Нет, конечно. Просто…
Алёнка отключилась. На ум опять пришел Артур. Она чувствовала то, что чувствуют все – рано или поздно, с радостью и тревогой: что-то будет? Почему один человек – один-единственный – дороже тебе, чем друзья, родители, сама жизнь… Если бы он вдруг не разрешил ей ехать – она бы тут же отказалась, хотя и хотела до умопомрачения.
Она украдкой взглянула на Валеру. Да, да. Росли вместе… Английским занимались. Может быть, как раз из-за этого она и не чувствовала к нему ничего – ничего такого… Мальчик с непокорными вихрами, в джинсовой курточке. А хотелось каменную стену за спиной.