Медиум
Шрифт:
Это у них была игра, ежевечерний ритуал, необходимый, как еда или сон. Или даже как воздух. «Берлога» казалась вечной и нерушимой, точно старинная крепость (не страшны любые Ромки-Севрюги с их адъютантами!). Эта игра существовала долго, даже потом, когда мамы не стало, – не стало и «берлоги», и сказки про колобка, придуманной на ходу и каждый раз пересказываемой по-новому, а Ромка Севрюнов исчез куда-то (оказалось, сел на пять лет за кражу из магазина, где работал сторожем).
– Она не умрет? – спросил он Чонга. Тот покачал
– Не беспокойтесь. С Аленой больше ничего не случится.
– Но ведь до неё все умирали. Та девица в автомобиле. Марина Свирская. Пал-Сенг…
– Просто рядом с ними не было человека, который бы любил их – так, как вы свою дочь. Кто смог бы пойти за них под пулю. Алене очень повезло.
– Повезло, – хмыкнул Колесников. – Ее на моих глазах затягивала трясина…
– Не нужно себя казнить. Теперь все позади. Конец тоннеля приближался, и Игорь Иванович увидел, что они находятся на вершине огромной горы – среди Гималаев, окрашенных утренним солнцем в два цвета: синий и нежно-розовый. Легкое облако в золотистом сиянии подплыло к ногам и свернулось в уютный клубочек. Барс понюхал его, тронул лапой и, увидев, что лапа прошла насквозь, удивленно заворчал.
Заснеженная тропа вела вниз, где между острых черно-белых скал, торчавших, словно зубцы древних башен, виднелась прозрачная гладь озера Тенгри: Колесников осторожно ступил на снег. Чонг шагал впереди упругой походкой человека, привычного к странствиям. Игорь Иванович не знал, долго ли они шли, – время здесь вело себя как Бог на душу положит, да и не хотелось думать о времени. Хотелось просто идти и слушать тишину. Тут была хорошая тишина – не звенящая напряжением, как часто бывает, а спокойная и умиротворяющая, с едва слышным хрустом снега под ногами, шелестом ветра в скалах, облачком пара, вылетающим изо рта при дыхании.
Они шагали молча, не нарушая этой тишины, – они и так понимали друг друга без слов. Барс, которому до смерти не нравилось ходить по всем этим тропинкам, то взлетал вверх по склону, то скатывался вниз, зарываясь в снег по самые уши, то забегал далеко вперед, укладывался на какой-нибудь подходящий камень, как на пьедестал, и ждал их, явно красуясь: великолепный, гордый и неподвижный.
У берега озера лежала наполовину вытащенная из воды лодка с высокой, загнутой вверх кормой. Единственное весло с широкой лопастью стояло рядом, прислоненное к борту.
– Гляди-ка, – удивился Игорь Иванович. – Кажется, твоя.
– Не моя, – возразил Чонг, – Видишь того монаха?
Шагах в десяти на плоском камне сидел молодой парень с красивым суровым лицом. Кожа его казалась коричневой и твердой от солнца и ветров, дующих в горах. Он завязывал свою котомку и что-то тихо напевал – длинная трудная дорога подходила к концу, на том берегу озера уже были видны монастырь и горный храм, цель его путешествия.
– Кто это? – спросил Колесников.
Чонг только пожал плечами.
Парень их не видел. Но, наверное, что-то почувствовал на миг – он поднял голову и огляделся. Несколько секунд он с тревогой смотрел по сторонам. Но потом лицо его разгладилось, и он улыбнулся:
– Ты останешься? – спросил Чонг. Колесникову действительно хотелось остаться. Он чувствовал: и его путешествие завершается. Вот сейчас… Сейчас они сядут в лодку вместе с тем молодым монахом, поплывут по гладкой воде, почти не нарушая спокойный лик великого озера Тенгри, и услышат, как бронзовый колокол созывает на утреннюю молитву… Ему очень хотелось остаться. Но он покачал головой:
– Там Аленка. Куда же я без нее….
Чонг кивнул.
Потом они долго-долго стояли рядом, глядя на озеро, – прозрачная гладь отражала бездонное синее небо и легкое облачко на горизонте. Монах завязал свою котомку, подошел к лодке и легко столкнул её в воду. Затем вспрыгнул в неё сам, взял весло и примостился на корме. Чонг и его верный Спарша оказались на носу. Несколько мгновений – и они стали удаляться, делаясь все меньше и меньше. Игорю Ивановичу уже надо было напрягать глаза, чтобы ещё хоть на секунду удержать их в поле зрения.
Когда лодка была уже на середине пути, Чонг вдруг поднял руку.
– Спасибо тебе!
– И тебе спасибо, – тихо отозвался Колесников.
И вслед за этим он услышал мелодичный звон колокола, плывущий над озером. Монах сильнее взмахнул веслом, и у носа лодки возник маленький клочок белой пены.
Эпилог
БУДТО НОЧЬ…
Снег был робкий и какой-то неуклюжий. Часть снежинок не долетала до земли и таяла в воздухе, другие собирались на тротуарах в серую вязкую жижу. Серыми были тучи на низком небе, серыми были мокрые стены домов и стекла витрин. Заляпанные грязью автобусы рождали ассоциацию с неторопливыми глубоководными рыбами, величаво и чуть растерянно выплывающими у новомодных ажурных остановок со встроенными киосками.
Люди спешили. Конец рабочего дня всегда отмечен суетой, битком набитым транспортом и очередями у продуктовых отделов. Магазины манили теплом, уютом, и если не праздником (денег нет и не обещают до будущего Нового года), то хотя бы иллюзией праздника.
Посреди тротуара медленно шел человек. Его толкали, но он этого не замечал, погруженный в какие-то свои не слишком веселые думы. Воротник черного пальто был поднят, руки глубоко засунуты в карманы. Странно было, что он не спешил, как все. Так не спешит тот, кому некуда идти. Или кого никто не ждет.
В одном из ларьков с рекламой на крыше («Новое поколение выбирает пепси!») он купил сигарет, вытащил одну, помял в пальцах, но потом почему-то раздумал и вернул обратно в пачку. Под ногами было мокро, и он вяло подумал, что если декабрь будет таким же, то ботинки точно развалятся. Надо было в свое время купить две пары отечественных, а не зариться на «Саламандру».
Яркая витрина привлекла его внимание. Громадные буквы «SONY» вспыхивали в подступающих сумерках разными цветами, и серая жижа на тротуаре на секунду окрашивалась в пастельные желто-розово-зеленые тона. «В новый мир – с техникой будущего!»