Меделень

Теодоряну Ионел

–  А я не хочу.

–  Почему, Ольгуца?

–  Так... Не знаю...

–  Хочешь конфет?

–  Merci... Папа, а почему ты не куришь? Потому что я здесь?

–  Нет, Ольгуца. Я совсем забыл... А ты хочешь, чтобы я курил?

–  Да, папа. Тебе идет, когда ты куришь.

Господин Деляну повертел в руках папиросу, вставленную в мундштук. Ольгуца зажгла спичку и осторожно поднесла огонек.

–  Фууу! Папа, а почему трубка красивее мундштука?

–  Потому что тебе так нравится.

–  Ээ,

папа! Это другое дело! А тебе разве не нравится трубка?

–  Нравится.

–  Тогда почему ты не куришь трубку?

–  Я привык к мундштуку... и это плохо! Трубкой только попыхиваешь; не втягиваешь дым, как это делаю я, - с нескрываемым удовольствием признался господин Деляну.

–  А трубка у тебя все еще есть?

–  Конечно. Их у меня несколько.

–  И что же ты с ними делаешь?

–  Храню понапрасну.

–  Понапрасну?

–  Иногда дарю их кому-нибудь из друзей.

–  Папа, ты меня любишь?

–  Не-ет.

–  Любишь.

–  Ну, как тебе угодно!

–  Папа, а ты любишь меня больше, чем своих друзей?

–  Еще бы!

–  Тогда подари мне трубку.

–  Трубку?

–  Если ты меня любишь!

–  А зачем тебе трубка?

–  Просто так... для красоты.

–  Хорошо, Ольгуца... Вот, смотри... Выбирай себе трубку по своему вкусу.

Он выдвинул ящик, до отказа набитый всякими принадлежностями для курения.

–  Вот, Ольгуца, красивая и маленькая трубка из морской пены. Как раз для тебя. Нравится тебе?

–  Нравится, папа. Но я хочу большую.

–  Тогда выбери себе большую!

–  Можно эту, папа? - спросила Ольгуца, кладя руку на самую большую трубку.

–  Конечно, можно! Мне подарил ее один француз, который занимался в Яссах настройкой роялей... Он умер, бедняга! Прекрасный был человек!.. Замечательная трубка.

–  Тогда я возьму эту. Merci, папа. Я буду помнить!

–  Какие глупости! Они все твои. Ты ведь знаешь, папа отдаст тебе все на свете!

Ольгуца погладила ему лоб и волосы.

–  Какие у тебя красивые волосы, папа! Прямо как шелк!.. Ну, я пойду.

–  Послушай, Ольгуца, поедешь вместе с папой в лес? Возьмем и Дэнуца; может быть, и мама согласится поехать с нами. Мы поедем в шарабане.

Ольгуца потерла лоб.

–  В другой раз, папа. Сегодня я иду в гости к деду Георге вместе с Моникой... Знаешь, он нас пригласил, - потупилась она.

Господин Деляну пригладил усы... окинул взглядом Ольгуцу... и снова выдвинул ящик с трубками.

–  Ольгуца, возьми еще одну трубку: пусть у тебя тоже будет.

Ольгуца с улыбкой взглянула на его лоб.

–  Папа, ты умница! Merci. Мне не нужна трубка.

После ухода Ольгуцы господин Деляну обхватил руками лоб и долго, со стесненным сердцем, думал о своей дочери, мысленно следуя за нею во времени...

"Как подумаешь, что

когда-нибудь Ольгуца станет взрослой... Бедная Ольгуца".

* * *

Моника, одетая в черное свое платье, тихо вышла из гостиной и последовала за госпожой Деляну в ее спальню. Она едва сдерживала радость.

Из спальни она вышла первая, и на ней было синее платье. Та Моника, которая вошла в спальню, и та, которая оттуда вышла, были совершенно разными существами. Прежняя Моника, вместе со своим черным платьем, осталась в шкафу на вешалке. Моника сменила не платье, а время года. Даже глаза и волосы блестели у нее по-иному.

Когда небо синее, все прозрачные озера тоже непременно должны быть синими. Солнце мешает этому: солнце со своими косматыми лучами.

Волосы Моники, заплетенные в косы, лежали у нее на спине. Моника была одета в синее полотняное платье с открытой шеей - открытой ровно настолько, чтобы оставаться ребенком и в то же время быть привлекательной барышней.

Платье не доходило до колен, - госпожа Деляну не любила шить на вырост, она всегда стремилась к тому, чтобы одежда соответствовала возрасту, - ведь колени у детей столь же искренни, что и их лицо, и всегда бывают красивыми и живыми.

Точно так же был одет и Дэнуц... Он рос быстро. Поэтому госпоже Деляну всегда хватало работы, но зато у ее детей была одежда, соответствующая не только их возрасту, но и каждому времени года. Несмотря на это, в шкафах никогда не было ни тесных курточек, ни ставших короткими платьев. Курточки и платья, из которых вырастали ее дети, носили другие мальчики и девочки.

Моника не принадлежала к числу других детей. Моника пользовалась теми же правами, что и Ольгуца. Поэтому синее платье впервые появилось в той же роще, в которой в начале каникул промелькнула тень черного платья.

–  Моника, посмотри на себя в зеркало, - сказала госпожа Деляну на вернисаже синего платья, поднимая штору в окне гостиной.

Полуденное солнце позолотило отражение весеннего утра в зеркале. Моника опустила глаза.

–  Tante Алис, а это не грешно? - Внезапный страх омрачил ее радость.

–  Не грешно, моя девочка! А если и было бы грешно, все взяла бы на себя tante Алис.

–  Как вы добры, tante Алис!

Щелкнула дверная ручка.

–  Я пришла!

–  Не хлопай дверью...

–  ...не стучи, не шуми! Мамочка, как я тебя люблю!

–  Ольгуца!

–  Я сказала дерзость?

Госпожа Деляну весело рассмеялась.

–  Вот видишь, мамочка!

–  Угомонись! Лучше взгляни на Монику.

–  Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, - обратила Ольгуца свой взор на Монику... - Очень хорошо! Мне нравится! Ужасно нравится!.. Мамочка, как ты хорошо шьешь!

–  Слава Богу! Наконец-то я слышу похвалу из твоих уст!

–  Я сегодня в хорошем настроении, мамочка!