Медальон
Шрифт:
Вот так! Просто, понятно и доходчиво неграмотная старуха высказала мнение и размышления всего советского народа!
А Ванька сидел на кровати, плотно прижавшись к горячему и упругому плечу молодой девушки, и думал о том, что это самый счастливый день в его жизни!
Часть четвертая
Долгая и необычайно снежная зима подходила
– Ты у меня, как медведь, который только из берлоги вылез, – ласково улыбаясь, говорила она и, щурясь от ослепительно-ярких лучей, взволнованно вздыхала.
– Весна! Ой, Ванька, ты даже представить себе не можешь, какая красотища сейчас в нашей Васильевке! – восторженно восклицала девушка. – Вишня цвести начинает, яблони, а с Карпатских гор ветерок несет аромат луговой травы. А чуточку попозже, в начале мая и луга зацветут. Ох, Украина ты моя, родненькая сторонка! Ты мене слухаешь, ай не? – и она принималась шутливо теребить и тискать Ваньку. – Ни-и! Не медведь ты, а ще видмежонок!
– Ну, Ка-ать! Ну, прекрати, разыгралась, как маленькая! – нарочито укоризненно произносил Ванька, а сам млел от её прикосновений. – Да и люди кругом, вон как смотрят!
– А мене усё равно, шо люди скажуть! – легкомысленно отмахивалась Катерина. – Усё и так усе знають, кроме тебя! – она подталкивала Ваньку в бок и, заливаясь звонким смехом, убегала в помещение.
Пролетел апрель и наступил победный месяц май! Репродуктор в госпитальном коридоре грохотал круглыми сутками, сообщая о головокружительных победах советских войск, но никто и не помышлял о том, чтобы сделать громкость поменьше.
И наконец…
– Победа! Родненькие мои! Победа! – Катерина вихрем ворвалась в ликующую палату! Да и что там палата! Ликовал весь госпиталь, весь маленький городок со смешным и ласковым названием Кулебаки! Ликовала, торжествовала и праздновала вся страна!
Неизвестно откуда появилась гармошка, под переливчатые звуки которой плясуны выделывали всевозможные коленца, прямо на улицу выносились столы, выставлялись всевозможные нехитрые закуски, все обнимались, целовались,
– Гулять, так гулять! – торжественно провозгласил начальник госпиталя. – Сегодня можно!
Затем он произнес пламенную речь, поздравил всех с великой победой, а под конец, когда ёмкости были наполнены, он встал и провозгласил тост. Короткий и емкий:
– За тех, кто не вернулся и больше никогда не перешагнёт порог родного дома! Нам, оставшимся в живых, предстоит нелегкая задача по восстановлению страны. За себя и за них!
Все поднялись со своих мест, и наступила напряжённая тишина, нарушаемая только ласковым шёпотом майского ветерка.
– А теперь! – главный врач сорвал с себя белоснежный, накрахмаленный колпак и ухарски шлепнул его о землю:
– Гуляем, братцы!
Быстро отгремели праздничные салюты, страна принялась интенсивно залечивать страшные раны, полученные в результате кровопролитного побоища, а жизнь госпиталя вернулась в привычное, монотонное русло. Привычное, да не совсем.
Первыми взбудоражились те раненые, которые до конца не прошли лечение, и у кабинета начальника госпиталя с самого раннего утра толпилась очередь выздоравливавших, в основном из палаты, где проходил лечение Ванька Петров:
– Ну, доктор! Ну, родненький вы наш! Не на войну же нас отправляете, а домой едем! Дома-то и стены помогают! – беспрестанно канючили они.
– А если начнется рецидив? Загноение раны или того хуже – разойдутся швы? Куда вы тогда пойдете? Будете меня проклинать, мол, такой-сякой, не долечил до конца! – резонно возражал Петр Иванович, но в конце сдавался и с недовольным лицом подписывал необходимые документы.
Первым палату покинул Макарыч, седоусый старшина, у которого не было рук. Растроганно слушая напутствия товарищей по несчастью, он неловко вытирал вспотевшее лицо обезображенным, раздвоенным обрубком руки и растерянно бормотал:
– Прощевайте, братцы! Даст Бог, свидимся! – и, негромко позвякивая двумя медалями «За отвагу», задумчиво вышел из палаты.
Конец ознакомительного фрагмента.