Мечтатели

Mitchell Holly

Я помню, как взяла свой клетчатый блокнот и написала три небольших четверостишия, где рассказала о своих чувствах. К сожалению, парень этого не оценил. Я расстроилась, подумав, что ему не понравились мои стихи. Считала, что рифма была ужасная.

Очевидно, что проблема была не в стихах – я просто не была ему интересна. Поняла я это, конечно же, намного позже. Но даже этой ситуации хватило, чтобы укоренить в моем неокрепшем сознании мысль, что проблема исключительно во мне.

Начальные строчки зародили во мне какую-то внутреннюю мотивацию всё больше заниматься музыкой.

Эти строчки воздвигли меня на вершину, внутри появилась лёгкость и чёткая мысль, что если у меня начинает получаться что-то, что может мне понравиться, значит, я не безнадёжна. Значит, возможно, у меня есть шанс делиться своими эмоциями посредством музыки. Даже если эта музыка не так гениальна, как у того же Оливера Сайкса.

С детства я не понимала, как люди могут писать о чём-то, что они никогда не переживали. Чтобы я могла что-то стоящее написать, мне необходимо это прожить. А кто-то просто увидел одну строчку о глобальном потеплении и уже написал целую песню. Вот это, я считаю, уровень.

Эмоции всё больше и больше переполняют меня, поэтому я решаю позвонить Оливии. Мне срочно нужна моя подруга.

– Алло, Лив, ты дома?

На другом конце провода раздался тяжёлый протяжный вздох, словно я разбудила девушку. Потом до меня дошло, что девушка и вправду спала. Сейчас же только шесть утра.

– Эшли, что-то случилось? – Сонным голосом проговорила Оливия.

– Нет-нет, я просто написала стих, вернее, начала писать. Потом у меня появился невероятный заряд сил, и я захотела поделиться этим с тобой. Извини, что разбудила.

Мне было искренне жаль. Ну почему иногда я бываю такой эгоисткой, думающей, что весь мир крутится только вокруг меня? Как можно оценивать себя низко и высоко одновременно?

– Всё в порядке, Эш, – ответила подруга и практически сразу добавила: – Хочешь, я приеду? У нас давно не было марафона «Сумерек», стоило бы исправить эту ситуацию, – в её голосе появился небольшой смешок.

Иногда я не понимаю, как в моей жизни могло случиться такое чудо, и я познакомилась с Оливией.

– Я всегда тебе рада, Лив.

Спустя несколько часов Оливия уже стояла на пороге моей квартиры, держа в руках пакет с попкорном и два больших стакана кофе. В её глазах светилась искренняя радость, несмотря на ранний час. Устроившись на диване, включили первый фильм, погрузившись в атмосферу "Сумерек".

– Ты действительно такая молодец, что начала писать песни, – сказала Оливия, когда на экране появилось меню фильма. – Я всегда знала, что у тебя талант.

– Спасибо, Лив. Это многое для меня значит, – ответила я, чувствуя, как сердце наполняется теплом. – Иногда мне кажется, что я просто бегу от своих проблем, пытаясь найти себя в музыке.

– Но это и есть твой способ справляться с трудностями, – подруга взглянула на меня с пониманием. – Каждый из нас находит свой путь. Главное, чтобы этот путь приносил тебе радость и помогал развиваться.

* * *

– Беру свои слова назад. Кайл – чертов говнюк. Не понимаю, почему никто давно не заметил его мерзкую натуру, – произносит Лив, когда мы идем на урок истории. Ее лицо, обычно такое жизнерадостное, сейчас

омрачено хмурым выражением, словно она только что столкнулась с каким-то неприятным воспоминанием.

– Проблема не в том, что он – говнюк, проблема в том, что я жила ожиданиями насчет этого парня, а когда я поняла, что он не соответствует этим ожиданиям, я очень разочаровалась. Тот факт, что он не соответствует моим ожиданиям – исключительно моя проблема.

У меня было достаточно времени, чтобы до меня начали доходить правильные мысли. Большинство проблем в нашей жизни лишь от того, что мы строим ожидания и представления о людях, а потом расстраиваемся, что ничего из этого не оправдывается. Обижаемся на людей, а ведь они не виноваты, что в своей голове мы построили их идеальный образ. Нам бы всем научиться больше говорить друг с другом.

– Эш, – Оливия щелкает пальцами перед моим лицом, – у тебя звонит телефон.

И вправду, на экране моего телефона светился звонок от Йена. Хм, интересно, что он от меня хочет? Мы не общались с ним более двух недель. Может, что-то произошло?

– Алло, Эшли? – На том конце раздался шикарный баритон юноши.

– Привет, Йен. Что-то случилось?

Я пыталась сделать максимально невозмутимый голос, словно мне все равно на всё и всех, однако я уверена, что мой голос раздался скорее обеспокоенным, нежели невозмутимым.

– На самом деле, ничего, просто хотел тебя услышать и позвать погулять. Или в кино. Да куда угодно, я просто хочу увидеть тебя. Как ты смотришь на то, что мы встретимся сегодня? – Спрашивает парень с ноткой надежды в голосе.

Я перебираю в голове все «за» и «против», словно пытаюсь взвесить невидимые гири на чаше весов. С одной стороны, Йен никогда не производил впечатления человека, способного на подлость. Он скорее напоминает булочку с корицей – мягкий, тёплый, вызывающий приятные чувства, хоть я и не любительница корицы. Но вся его сущность окутана чем-то домашним, уютным.

С другой стороны, он друг Кайла, а мы всегда, как известно, выбираем в друзья людей, похожих на себя. И вот в этом мне не даёт покоя тень сомнений. А что, если всё это хитроумный план, затеянный лишь для того, чтобы причинить мне боль? Или, что ещё хуже, это всего лишь предлог для того, чтобы снова столкнуть меня с Кайлом? Почему мои мысли вновь возвращаются к нему?

– А можно я возьму с собой подругу?

Наконец осмеливаюсь произнести, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм. Мне будет гораздо спокойнее, если Оливия будет рядом – она словно якорь, не даст мне совершить что-то необдуманное, если вдруг глупые мысли захватят меня врасплох.

– Конечно, – я чувствую, как он улыбается, когда мне отвечает, его голос мягок и непринуждён. – Встретимся на Харрисон-стрит, у фонтана, ближе к шести вечера?

– Да, будет идеально, – отвечаю я, а после скидываю вызов.

Я и не заметила, как мы дошли до кабинета мистера Паттерсона. Теперь впереди нас ждут тягучие и, как мне кажется, совершенно бесконечные полтора часа истории. Этот предмет никогда не вызывал во мне особой симпатии – называть историю наукой, по моему мнению, слишком уж самонадеянно.