Мечта Мира
Шрифт:
XX. Мщение Курри
Теперь Скиталец и царица, жена Фараона, стояли друг против друга в полусвете царской опочивальни. Оба молчали. Горькая досада, жгучий стыд и гнев светились в его глазах. Лицо же Мериамун было холодно и мертво, а на губах играла та загадочная улыбка, что встречается на лицах сфинксов; только грудь ее порывисто вздымалась с каким-то надменным торжеством.
— Зачем смотришь ты на меня такими странными глазами, мой господин и возлюбленный супруг? И к чему ты надел свои боевые доспехи, когда Лучезарный Ра только что поднялся со своего
Но Одиссей не произнес ни слова. Тогда она протянула к нему свои руки.
— Отойди от меня! — воскликнул, наконец, тот сдавленным голосом. — Отойди! Не смей касаться меня, ведьма, не то я забуду, что ты женщина, и уложу на месте своим мечом.
— Этого ты не можешь сделать, Одиссей, — спокойно произнесла Мериамун. — Ведь я твоя жена; ты навеки связан со мною своей клятвой.
— Я клялся не тебе, не царице Мериамун, а Елене Аргивянке, которую я люблю так же, как ненавижу тебя.
— Ты клялся мне, клялся на змее словами: «Клянусь тебе, женщина или богиня, — в каком бы то ни было образе и каким бы именем ты не звалась, любить только тебя, тебя одну». И что из того, в каком образе ты видишь меня?! Моя бессмертная любовь к тебе все та же, а красота, — не более, как внешняя оболочка! И разве я не прекрасна? Все равно я — твоя судьба, и что бы ты ни делал, мы должны вместе плыть по реке жизни, до берегов смерти. Не отталкивай же меня; каким бы колдовством я ни привлекла тебя в свои объятия, все же отныне они — твой дом и твой очаг! — И она снова приблизилась к нему.
Но Скиталец взял стрелу из своего колчана и, натянув лук, направил стрелу на Мериамун.
— Подойди теперь! — сказал он. — И я заключу тебя в свои объятия. Знай, я люблю одну только Елену, и найду ли я ее вновь или потерял ее навек через твое колдовство, все равно, буду любить ее до скончания века, а тебя ненавижу и буду ненавидеть до конца за то, что ты навлекла на меня величайший позор, сделав бесчестным человеком в глазах Фараона и всего народа Кеми. Я созову стражу, вождем и начальником которой сделал меня Фараон, и расскажу ей про твой позор и мое несчастье. Я буду кричать об этом на улицах и площадях, объявлю всенародно с кровел храмов, когда Фараон вернется, скажу ему, всем и каждому, пока все живущие в Кеми не будут знать, что ты такое на самом деле, и не увидят все твоего позора.
С минуту царица стояла как бы в раздумьи, затем спросила:
— Это твое последнее решительное слово, Скиталец?
— Да, царица! — сказал он и подошел к двери.
В одно мгновение она опередила его и, разодрав на груди свою одежду и разметав волосы вокруг себя, побежала с диким криком отчаяния мимо него к двери.
Завеса дрогнула. Дверь распахнулась, и в спальню вбежала стража, евнухи и прислужницы.
— Спасите! Спасите! — кричала царица, указывая на Скитальца. — Спасите мою честь от этого скверного человека, которому Фараон поручил охранять меня. Вот как он охраняет меня. Он осмелился, как вор, прокрасться ко мне, к царице Кеми, когда я спала на золотом ложе Фараона! — И в безумном отчаянии она бросилась на пол и стала рыдать и стонать, точно в предсмертных муках.
Стражи, увидев, что случилось, с криком бешенства со всех
В числе нападающих был и Курри, негодный сидонец, жизнь которого пощадил Скиталец, подарив его царице, которая сделала его своим ювелиром. Курри, увидев, что Скиталец в беде, задумал, пользуясь этим случаем, отомстить ему за то, что, благодаря ему, он из богатого купца Сидона стал теперь не более, как рабом царицы Кеми.
Прокравшись тайком по стенам, Курри взобрался на золотое ложе Фараона с другой стороны и своим длинным копьем мог свободно пронзить стоявшего к нему спиной Скитальца. Но нет, копье могло скользнуть по его золотым доспехам, не причинив герою вреда, и тогда Скиталец, обернувшись, заколол бы врага своим мечом; лучше дать ему умереть на пытке, а в этом деле Курри был великий мастер и надеялся получить от Фараона разрешение приложить к этому свою руку. Поэтому, выждав удобный момент, лукавый сидонец своим длинным копьем с медным наконечником перерезал тетиву у лука Скитальца в тот самый момент, когда тот натянул его, готовясь пустить стрелу.
Стрела беспомощно упала на пол, а Скиталец обернулся, чтобы увидеть, кто это сделал, но в этот момент Курри схватил пурпурную ткань покрывала с Фараонова ложа и накинул ее на голову Скитальца. Этим моментом воспользовалась стража, более двадцати человек набросилось на него разом, опрокинули и повалили на пол. Один из них спросил царицу: «Смотри, царица, лев запутался в тенетах; теперь он в наших руках, что прикажешь с ним делать?»
Мериамун, следившая все время за Одиссеем сквозь пальцы своих рук, которыми она закрывала лицо, отвечала:
— Заткните его рот, снимите золотые доспехи и свяжите руки и ноги кандалами, а затем бросьте в подземелье крепостной башни дворца и прикуйте медными цепями к стене башни. Там пусть он останется до возвращения Фараона, так как он погрешил против чести Фараона и позорно изменил своей клятве, которою он клялся Фараону. Фараону и подобает решить, какою смертью он должен умереть.
Услыхав эти слова, Курри понял приговор Скитальца, но, видя беспомощное положение героя, подкрался к нему со спины и шепнул в ухо:
— Это — я, Курри сидонец, перерезал тетиву твоего лука, Эперит, я, людей которого ты перебил и которого ты сделал рабом! Я накинул тебе на голову покрывало с постели Фараона, а если он вернется, я буду молить его, чтобы он мне поручил пытки и мучения, к которым ты будешь присужден. Тогда в моих руках ты проклянешь день, когда был рожден.
— Лжешь, сидонская собака! — воскликнул Одиссей. — В твоих глазах написано, что ты сам умрешь страшною смертью через какой-нибудь час времени!
Это были последние слова Одиссея, так как ему вложили железный шар в рот и связали кандалами, как приказала царица.