Меченый

Лэшнер Уильям

– Ма.

– Что, милая?

– Подойди, пожалуйста, на минутку.

На лице Лены появилось выражение ласкового недовольства.

– В чем дело, Брайс?

– Мне что-то нужно, а что – не знаю.

– Вы не возражаете? – Лена встала.

– Конечно, – сказала Моника, – иди.

Лена ушла. Я взглянул на Монику. Она одернула кофточку и промокнула платком глаза.

– Дочь взяла мою бижутерию, – сказала Лена, вернувшись. – У нее много безделушек, Теодор щедр к ней, но мои вещи ей больше нравятся. Она чувствует себя в них взрослой. Не знаю… Не помню себя

такой молодой.

– А я себя помню, – сказала Моника. – Это было отвратительно.

– О, я уверена, что у такой красивой девушки, как ты, не могло быть особых проблем, – улыбнулась Лена.

– Я округлилась немного позже, – сказала Моника, – а подростком была очень нескладной.

– Каким образом Теодор спас вас? – спросил я.

– Он дал мне работу, решил мои финансовые проблемы, заставил закончить школу. Он сделал меня личностью. Именно благодаря ему я стала тем, кем стала. И кем стала Брайс – тоже. Он с самого начала взял на себя заботу о девочке. Когда Скотт сбежал, Теодор заменил ей отца.

– Когда придет машина? – крикнула из комнаты Брайс.

Лена посмотрела на часы.

– С минуты на минуту.

– Вот дьявол. Где твоя заколка?

– Лежит на комоде. И не нужно слишком много косметики. Ты же знаешь, дядя Теодор не любит много косметики.

– Знаю, знаю. Но немножко нужно.

– Куда она собирается? – спросил я. – На свидание?

– Слава Богу, нет. Брайс только четырнадцать. Она идет на первый просмотр фильма. В доме. Теодор устраивает по этому поводу грандиозную вечеринку.

– А ты не пойдешь? – спросила Моника.

Лена посмотрела на Монику и улыбнулась:

– Лучше я познакомлюсь поближе со своей сестрой.

Моника зарделась от такой любезности и снова промокнула глаза.

Лена сказала, что сейчас работает у Теодора. В компании она числится исполнительным продюсером нескольких фильмов, но в действительности всего лишь отвечает на телефонные звонки, руководит работой офиса, улаживает проблемы на съемочных площадках. Эмоционально это тяжело, работа у Теодора – всегда стресс, зато платят достаточно, чтобы содержать квартиру и растить Брайс. Последние пару лет она встречается с мужчинами, имеет несколько постоянных поклонников, но обычно проводит время в офисе, в доме Теодора или с Брайс. Конечно, она мечтала не о такой жизни, но все же это хорошая жизнь. Во всех ошибках она винила только себя, а все хорошее, кроме Брайс, пришло от Теодора.

– Он очень добр ко мне, – сказала Лена. – У него золотое сердце, хотя, глядя на него, не скажешь.

– Вы правы, – согласился я. – Глядя на него, я бы этого не сказал.

Лена обиженно посмотрела на меня, и тут раздался сигнал домофона. Она поднялась. В комнату вбежала Брайс. Плотно прилегающие джинсы, шелковая ковбойская рубашка, тщательно расчесанные прямые светлые волосы, яркий макияж. Сейчас ей нельзя было дать четырнадцати лет, она выглядела неестественно взрослой, старше своей матери.

– Уже иду, – сказала Брайс в домофон, прежде чем подойти и обнять мать.

Она попрощалась с Моникой, потом повернулась ко мне, загадочно посмотрела и сказала:

– Думаю,

мы еще увидимся.

– Безусловно, – ответил я.

– Я долго не задержусь, – пообещала она матери и выскочила за дверь.

– Чудесный ребенок, – заметил я.

– Она моя любовь, – сказала Лена. – Моя жизнь. Я сделаю для нее что угодно. Все случившееся когда-то стоит того, потому что у меня появилась Брайс. – Она секунду помолчала, снова сжала руки. – Наверное, у вас есть вопросы.

– Да, конечно, есть, – сказала Моника. – Но ничего страшного. Если хочешь, можем поговорить потом.

– Я даже не думала ни о чем все эти годы. Похоже на смутные воспоминания о фильме, который видела давным-давно и сейчас не можешь припомнить, кто играл главную роль.

– Тогда поговорим позже, – предложила Моника, – когда будешь к этому готова.

– Ты довольна своей жизнью, Моника?

– Наверное, да.

– Чем ты занимаешься?

– Работаю в офисе. У меня есть друг.

– Я рада, – сказала Лена. – Рада, что у тебя все складывается. Как мама с папой?

– Хорошо. Они несчастливы. Так и не смирились с твоим исчезновением.

– Если бы я осталась, становилось бы все хуже и хуже. Мне было жаль покидать их, но я должна была это сделать. Как объяснил Теодор, у меня отсутствовал выбор. Это был единственный способ.

– Единственный способ для чего? – спросил я.

– Спасти всех, – сказала Лена. – Спасти семью.

Подробности тех дней ускользнули из памяти Лены, воспоминания были нечеткими и отрывистыми. Она сохранила смутный образ матери. Отец, насколько она помнит, был крупным мужчиной, огромным. А она любила танцевать. Особенно любила концерты, сольные концерты. И свои красные туфельки. Она помнит, как была взволнована и вместе с тем испугана, когда пришла на телевизионное шоу. У нее сохранились некоторые воспоминания о радостных минутах детства, но отчетливее всего ей запомнился страх.

– Страх? – спросила Моника.

– Я никогда не могла от него избавиться, – ответила Лена.

Он всегда был с ней, огромный, сильный, тянущийся к ней, бьющий, хватающий, причиняющий боль. Трогающий ее. Трогающий там, где не должен был прикасаться. Заставляющий делать кошмарные вещи. Она не понимала, была слишком мала, чтобы понять, но даже тогда знала, что все это слишком ужасно, чтобы рассказать кому-нибудь, что он делал с ней сам и заставлял делать ее.

– Кто это был? – спросил я. – Это был Тедди? Тедди Правитц?

– Кто это?

– Теодор.

– Почему вы о нем так думаете и почему называете Тедди Правитцем?

– Тогда его так звали.

– Я этого не помню. Но нет, конечно, нет. Он никогда не прикасался ко мне. Он слушал. Теодор был единственным, кто меня слушал. Он был хороший, угощал конфетами, делал подарки и слушал. Я всем рассказывала, но никто мне не верил, никто. Я рассказывала маме, нашему священнику. Никто.

– А что же Ронни? – сказала Моника.

– Нет. Он тоже думал, что я все сочиняю. А Теодор мне верил. Он спас меня. Увез меня с собой.