Меченый Маршал
Шрифт:
После того, как Дмитрий и Ставрос появились в роще, крестьяне низким поклоном приветствовали своего господина, и с любопытством поглядывая на Дмитрия, с удвоенным усердием продолжили работу.
— Все крестьяне Вази лентяи и бездельники, — со знанием дела продолжал пояснения Ставрос, — ведь знают же прекрасно, что каждую оливку нужно снимать с ветки аккуратно, руками, чтобы не повредить кожицу, ан нет, все норовят, чтобы поскорее закончить работу, или палками их посбивать, или гребенками счесать. А ведь если кожицу повредить, то ягода наберет воды, и масло из нее выходит не такое чистое. Но я придумал, как с ними справиться. Ежели кого ловим с граблями или палками, так, стало быть, он или она, и получает своим инструментом
Ставрос, вдохновленный вниманием Дмитрия, разошелся не на шутку.
— И еще я вот что придумал, мой господин. Опытный сборщик за день вручную может собрать фунтов двести оливок, не больше. Так что я велю сторожам приглядывать, чтобы сборщики на месте не стояли, а сам каждый вечер принимаю все, что каждый работник собрал, на вес. Ежели больше, чем двести фунтов у кого выходит — стало быть, это и есть лентяй, и преступник. — Ставрос изобразил на лице приличествующее столь тяжким обвинениям негодование, и решительно закончил — его ловим, и наказываем. Еще не разу не ошибся. Жители селения думают, что я колдун.
Поняв, что несколько увлекся, Ставрос истово перекрестился и смачно сплюнул, обозначив свое отношение к столь отвратительному для доброго христианина подозрению.
В следующий момент Ставрос несся к ближайшему дереву, где на приставленной к стволу лестнице трудилась с корзиной за плечами молодая гречанка. Игнорируя довольно соблазнительные загорелые икры, толстячок несколько раз дернул ее за юбку, и, добившись внимания, начал что-то втолковывать. Его объяснения сопровождались бурной жестикуляцией и воплями. По всей вероятности неугомонный управляющий решил явить своему хозяину еще один наглядный урок по борьбе с нерадивыми крестьянами — класть, бездельница, а не швырять в корзину!
Дмитрий, которого изрядно забавляли картинки мирной жизни, позвал Ставроса. Он справедливо рассудил, что девушка, которая, как и все жители окрестных деревень, занималась сбором оливок с раннего детства, не нуждается в бесценных указаниях управляющего, который, похоже, в пылу рачительного отношения к оливкам хозяина, был готов орать на нее до самого заката.
Они продолжили путь и, по распоряжению Дмитрия, заехали в давильню, которая располагалась на окраине деревни. Маслобойка внутри напоминала водяную мельницу. Тяжелый жернов, который приводили в движение три дюжих работника, измельчал черные ягоды в коричневую кашу. Далее ее пересыпали с помощью больших деревянных лопат в квадратный каменный чан с отверстиями на дне, и придавливали тяжелым гнетом. Выдавленная масса собиралась в большие глиняные горшки, где ее отстаивали тридцать-сорок дней, чтобы осадить воду и кусочки мякоти. Полученное масло аккуратно сливали в большие широкогорлые амфоры.
Масло первого отжима шло для приготовления пищи, умащения тела и заживления ран. Мало того, в богатых домах его заправляли в светильники, а святые отцы использовали как основу для изготовления мира, которым помазывали на царство королей и императоров, а также применяли при крещении, рукоположении, конфирмации и соборовании.
Следующее помещение было сплошь уставлено заполненными до краев и запечатанными амфорами, которые готовились к отправке. Отсюда их на телегах перевозили на пристань и грузили на суда. Широкий проход посредине вел куда-то в глубину.
— А что там у нас, Ставрос? — скорее для порядку спросил Дмитрий.
Реакция управляющего оказалось совершенно неожиданной. Толстячок замялся, сбился со своего уверенного тона и, бегая взглядом по стенам, как-то неуверенно произнес:
— Да ничего особенного, господин, так, еще кое-какой инвентарь.
Сразу же почуяв неладное, Дмитрий движением руки отстранил Ставроса, который пытался перекрыть ему дорогу, и прошел вперед.
За складом, как выяснилось, располагался стена к стене еще один большой амбар. В одном конце его бурлили два
Тяжелая рука в кожаной перчатке обрушилась на ухо управляющего, и тот с громким воплем отлетел к стене. Дмитрий, пребывая в ярости, отправил ему вслед ведро, полное оливковых отжимок.
— А знаешь ли ты, вражье племя, — прорычал он разъяренно, — что шелковое пряжение без соизволения его высочества герцога, нашего сюзерена, является нарушением вассальной присяги!
— Сир господин рыцарь, ваша светлость, — захныкал в ответ Ставрос. Встать он пока побоялся, и ограничился лишь тем, что сел, привалившись спиной к стене и прижимая рукой увеличивающееся на глазах ярко-красное ухо, — я, конечно, знаю, что мы должны все собранные коконы их высочеству на мануфактуры отвозить, да ведь мой благодетель, господин кастелян, дай ему бог здоровья и ласковую жену вместо той мегеры, которую даже герцогский палач боится, забирает за намотку десятину, за покраску четверть, и мало того, норовит не нить обратно вернуть, а сам генуэзцам все продать, и деньгами рассчитаться. А какие при этом они там с консулом цены устанавливают, сие одному только Господу нашему Иисусу Христу ведомо, да и то вряд ли, уж слишком они, консул и кастелян, хорошо умеют расчеты сводить. Вот и получаем мы, ваше сиятельство, дай бог половину того, что нам за наши труды праведные, богоугодные, причитается. А замок, ваше величество, — толстячок со страху не мелочился в титулах, — между прочим, в копеечку обходится. Да и доспехи ваши, и ваших доблестных воинов стоят столько, что говорить страшно. Да и свадьба ведь, ваше императорское величество, не за горами!
— Даже если я прикажу повесить тебя на воротах замка, или использовать как мишень для лучников, это не уменьшит моей вины, — снова прорычал Дмитрий, и попытался пнуть ловко увертывающегося Ставроса ногой, — ведь перед господином герцогом за все, что происходит в моем лене, отвечаю я, и только я! Если бы даже герцог Ги и посмотрел на это сквозь пальцы по отношению ко мне, в чем я, зная его нрав, сомневаюсь, то какой пример мы подадим остальным вассалам? Долго ли продержится герцогство Афинское, если каждый будет наживаться на казне и нарушать законы по своему усмотрению?
— Никто об этом не знает, ваше святейшество! Святой, истинный крест, — Ставрос поднялся на ноги, но предпочитал держаться на безопасном расстоянии от сеньора, которого он готов был и Господу богу уподобить, только бы избегнуть неминуемой кары, — все мотальщицы живут здесь же, на сеновале, — при этих словах физиономия Ставроса зарделась, под стать пострадавшему уху, — мальчишка тоже. Рабочие — мои троюродные братья, бывшие рыбаки.
При слове «сеновал» мотальщицы, которые на протяжении всей сцены сидели тише воды, ниже травы, заметно оживились. Самая молодая, глядя на Ставроса, покраснела до корней волос, а две постарше захихикали, и стали о чем-то перешептываться, время от времени бросая оценивающие взгляды на Дмитрия.
— Да как ты не понимаешь, дурья башка — продолжал кипятиться Дмитрий — они же все ходят к Дионисосу на исповедь, ну а тот ведь продаст тебя — глазом моргнуть не успеешь, уже и продал, как пить дать.
— Да тут вот такое дело — смущению Ставроса, казалось, не было предела. Он выставил из-под рубахи волосатую ногу в сандалии, и начал чертить на полу какие-то фигуры — отец Дионисос от мотальни на святой храм две десятины доходу получает. Рисунки сей машины не кто иной, как он, привез из монастыря, где раньше послушествовал, до рукоположения в сан, и мне передал.