Меч Юга

Вебер Дэвид Марк

Трейн боролся с новыми данными и замешательством, и когда он заговорил, его голос звучал неуверенно.

– Он знал о Гвинне, но волшебники не могут предугадать. Он предпринял шаги, чтобы защитить их обоих задолго до ее рождения, что подразумевает, что он начал предпринимать эти шаги задолго до того, как понял, что только любовь может заставить его пойти на такой риск, так что у него, должно быть, был и другой мотив. Но это значит...

– Я возлагаю на тебя надежды, Трейн, - мягко сказал Лентос, когда голос молодого мага затих.
– Это означает, что он двигался даже более осторожно, чем мы думали. У него

есть план, основанный на знаниях, в которые мы не посвящены - и, вероятно, не можем быть посвящены. Это означает, что он провел по меньшей мере тысячу лет в ожидании чего-то, что происходит прямо сейчас, и что твоя ученица каким-то образом имеет решающее значение для успеха того, что он планирует.

* * *

Гвинна подняла глаза, но мастера Трейна больше не было в окне, и она отвела взгляд, задаваясь вопросом, смогут ли они с ним работать вместе, как должны. Она знала, что им обоим будет тяжело, так же как знала, что не осмелится раскрыть то, чему научилась у Венсита в тот обжигающий момент слияния.

Она снова посмотрела на цветы. Она не могла понять всего, что видела, но знала, что видела слишком много. Она просто была слишком молода, чтобы понять, что все это значит.

Многое в происходящем беспокоило ее. Она не могла понять, как ей удавалось не думать о мастере Трейне, но она знала, почему она это сделала. Прежде чем он смог помочь ей учиться, она должна была убедить его, что определенными знаниями нельзя делиться. Но как она остановила его? Все, что она сделала, это подтолкнула его своими мыслями, и она не должна была таким образом удерживать мастера-мага. Единственное, что она точно знала, так это то, что Венсит не показал ей, как это делается. Он не был магом, и он также не учил ее быть им.

И все же эта способность откуда-то взялась. И как сюда вписался грифон? Если уж на то пошло, откуда она узнала, что великолепное существо из ее видения было грифоном? И откуда взялась музыка арфы? Это была самая прекрасная вещь, которую она когда-либо слышала, но ее пугало осознание того, что она вообще никогда ее не слышала. И чьи это были желтые, кошачьи глаза? Они не были похожи на глаза Бланшраха, потому что были холодными и мертвыми. И что это была за огромная корона? Чей это был большой серебряный конь? Что это был за повторяющийся образ меча со сломанной рукоятью? Почему она чувствовала такой страх всякий раз, когда думала о своем отце?

Она не думала, что Венсит знал все, что она видела, что только усугубило ее проблему. И что бы он ей ни показал, этого было недостаточно. Сейчас в ее голове было слишком много всего. Слишком много новых способностей, слишком много знаний, которые она еще не нашла, не приложила мысленных усилий. Ей нужно было овладеть этими способностями, раскрыть секреты, скрытые в этих знаниях, и понять, что это значит, почему все это влилось в нее и что она должна была со всем этим делать. И каким-то образом, чтобы все это произошло, она должна была заставить мастера Трейна помочь ей, не показывая ему того, что она знала.

Маленькая девочка с бездонными голубыми глазами и сердцем, исполненным музыки арфы, смотрела на цветы и страстно желала рассказать кому-нибудь все, что она знала или подозревала.

Но она не могла. Они, вероятно, не поверили бы ей, даже если бы она это сделала - она не была уверена, что сама во все это верит, - но она знала, что не может никому рассказать.

Она никогда раньше не осознавала, насколько она на самом деле молода. Слишком многого ей никогда не говорили, слишком многое она принимала как должное. Кризиса мага было достаточно, чтобы разрушить любое детство, но ее детство было еще более разрушено кратким, великолепно ужасным слиянием с личностью тысячелетней давности. Теперь она видела себя двумя парами глаз, двумя разумами. Одна была юной, растерянной и напуганной; другая была древней, признававшей свою молодость с каким-то нежным, неумолимым состраданием.

Ее неопытность может оказаться смертельной, и не только для нее. Она знала, что разгадала самые сокровенные планы Венсита... и что он никогда не хотел, чтобы это произошло. Если она допустит хоть одну ошибку, то может разрушить все, что он когда-либо пытался сделать, а ей не хватало подготовки, чтобы знать, чего не следует делать.

Она только знала, что это пугало ее. Это очень, очень сильно напугало ее.

* * *

Базел бежал трусцой все позднее утро, установив легкий темп по сравнению с последними тремя днями. Кенходэн был благодарен, и хотя он беспокоился, как бы их не настигли, не дотянув до цели Базела, он чувствовал себя на удивление непринужденно.

До прошлой ночи он принимал план устроить засаду на убийц в основном как "безопасный" выход для ярости внутри него, и это как-то изменилось. Он все еще чувствовал ту ярость, но что-то внутри новых стен его разума изменило его точку зрения. Его ярость больше не была угрозой; он контролировал ее, как будто она была на короткой, тяжелой цепи, которую он мог снять по своему желанию. Он обнаружил, что смотрит на это почти отстраненно, как на часть самого себя... полезную часть, которая должна была пугать его, но больше не пугала.

И все же мысль о засаде беспокоила его сейчас даже меньше, чем тогда, когда его ярость жаждала приемлемого выхода. Это было правильное решение, потому что человек убивал убийц любым возможным способом. Теперь это утверждение было самоочевидным, принятым почти бесстрастно - без высокомерия или самодовольства, но с чем-то гораздо более похожим на... самоузнавание.

И вместе с этим пришла усталость, как будто часть древности Венсита проникла в его кости. Чувствовали ли старые деревья то же самое? Полные энергии и жизненных сил, когда они встречали бурю, но одновременно старше холмов? Как будто они всегда были здесь и будут здесь вечно?

Или он был речной скалой? Камнем, отполированным и истертым до тех пор, пока у него не осталось твердых краев, только округлости и неизменная сердцевина? Он не знал ответов на эти вопросы, но чувство равновесия, приспособления дало ему покой, которого он не знал со времен Белхэйдана, еще более странный из-за ощущения бесконечной борьбы под ним, как вулкан, покрытый льдом и снегом.

Полуденный привал поразил его, потому что он ехал, погруженный в свои мысли. Теперь он мысленно встряхнулся и спешился, чтобы размяться.