Меч Шеола
Шрифт:
В лицо дохнуло нестерпимым холодом. И он почувствовал, как от лютой стужи, сам холодеет, и не рукой, ни ногой…. Подумал так, и грустно усмехнулся. Где сейчас те руки вместе с теми же ногами.
— Да, не переживай ты так, девушка. Не бери в голову. Красоту растеряешь. — Постарался он по-свойски утешить расстроенную богиню. — Когда прижмет к одному месту, еще не то наговоришь со страха. Помню, лежал в госпитале, когда пулю схлопотал, в башке такое творилось, что ни в сказке сказать, ни пером описать. За окном весна, дамочки в
— Ты думаешь?
В голосе Мараны появилась надежда.
— Зуб даю! — Выпалил он решительно. И для убедительности даже ногтем большого пальца о зуб чиркнул. — Хоть к доктору не ходи. Сама подумай, стоит ли обижаться, когда человек, спроси его, себя не помнит? Смерть и смерть. А некоторые и заметить не успевают. Вот как я, к примеру. «БАХ!», и готово! По дороге размазало.
Мысли бились отстраненно. Хотя, где бы им биться тем мыслям, когда голова уехала отдельно. И суматошно. И все о чем-то ином, о чем прежде и не думал. Но ни как не о том, что должно было бы волновать его в эту минуту аж до крутячих депрессантов включительно. О собственной судьбе. А он стоит и на полном серьезе, как будто так и надо, успокаивает эту, бог весть откуда взявшуюся, богиню.
— И вообще, не грузись ты так, девушка. У нас это дело поставлено на поток. В три смены, и без перекуров на ночь. Замаешься собирать. Сами привыкли определяться с местом прописки. Если только с землей не перемешают. Так, тогда и думать не надо.
Мозги вот-вот окончательно вырубятся, а он несет черт те что, и ни какого волнения.
Богиня молчала, очевидно обдумывая его слова. Лицо мало — по малу снова разгладилось и на губах появилась улыбка.
— Давно меня, воин, ни кто девушкой не называл. Даже забывать начала. А ты напомнил. Говоришь, и суетиться не стоит?
— Даже в голову не бери. — Озабоченно ответил он. — Лучше подскажи, куда мне теперь. Сам там, а остальное… С пропиской что-то решать надо. Или у вас регистрация?
Понимал, что несет несусветную околесицу и бред собачий, и с будущим было все предельно ясно. Упакуют все лохмотья в гроб, оденут в цинк для красоты и отправят грузом 200 домой, чтобы было старикам над чем поплакать. А он на прописке зациклился.
А, может, и не бред собачий, а самый типичный бред? В смысле, не убили, а ранили основательно? И лежит он сейчас в полном отрубе в кузове ГАЗончика и несет этот отстой, на потеху ребят.
Марана помрачнела.
— Не бред, воин Ольх. — Тихо, чуть слышно проговорила она и отвела взгляд в сторону. Для этого мира ты мертв. Но только для этого.
— Спасибо за доброе слово. Умеешь утешить человека. А я как-то сомневался. — Криво усмехнулся он.
И от удивления чуть не подпрыгнул. Но вовремя спохватился. Не на чем прыгать. Все, на чем можно было прыгать там, внизу осталось.
— Для этого? Значит, есть и другие?
— Как бы тебе сказать
— Олег… — Поправил он, понимая, что окончательно сходит с ума. И было от чего. Сначала взрыв, затем эта богиня… К тому же до сих пор не понятно, толи жив, то ли мертв. — Олег, не Ольх….
Но Марана, похоже на то, даже не расслышала его.
— Будем считать, что есть. Но все зависит от тебя. Согласишься, и будешь жить, пока не порвется нить в руках сестрицы Макошь, а нет…
— Ясно. Понял, не дурак. Заурядный ченч. Вы мне позволяете жить, а я вам… И что по другую сторону?
— Ченч? — Марана не поняла мудреного слова.
— Ну да, ченч. Ты мне, я тебе… — Пришлось пуститься в разъяснения. — Как у порядочных людей. Услуга за услугу. Элементарный бартер. А я по простоте душевной подумал, что чисто благотворительный подход. Как хороший человек хорошему человеку.
— Никакого обмена. И даже обмана. Все случится само собой. Даже этой встречи ты, воин, вряд ли запомнишь. А если и вспомнишь, то много позднее, когда я сама захочу.
— А не перепутала ты меня с кем? — Олег уже не скрывал своих подозрений. — Олег я. Олег Ольховский, не Ольх…
— Ольх! Так нарекут тебя там. Но знать будут под другим именем. — Убежденно ответила Марана.
— Ну, Ольх, так Ольх. — Покладисто согласился он. — Кто бы спорил. Ольховский или Ольх, если чисто по жизни — не велика разница. Но… — Богиней язык не поворачивался звать такую красоту. — коль скоро все равно не бельмеса не вспомню, намекни хоть одним словом во что вляпаюсь?
Богиня ни как не отреагировала на его грубоватый вопрос. Нахмурилась, черные глаза под смоляными бровями, так, кажется звали их при забытом царизме, заблестели, как вода в бездонном колодце.
— Древнее зло заворочалось, пробуждаясь, в своем тайном укрывище. А с его пробуждением прервется жизнь в этом мире, как это уже случалось не раз, Сын восстанет на отца, брат поднимет руку на брата, род пойдет на род, племя на племя. Мир расколется на полы. Вырвется первородный огнь из своих оков, разольется от края до края и пожрет все сущее на земле. И не будет уж ни земли, ни неба. Все исчезнет, и растворится в этом пламени.
— Шутишь?
— И вечная ночь разольется там, где, где сейчас стоим мы с тобой. — Богиня, похоже, даже не слышала его вопроса.
— Или сейчас не то же?
— Не до шуток! — Властно, как это водится у них, у богов, отрезала Повелительница. — Уж коли я, богиня не из последних, сама за твоей милостью пришла и битый час с тобой лясы точу, словно от пустой поры.
— А я при чем?
В глазах Мараны мрак клубится, как черный туман.
— Я вполне обычный вояка, звезд с неба не хватаю. Таких пруд пруди и в кучу складывай. А ты мне мир спасать… Найди, кого покруче. Майорские погоны — вот мой предел. И то не факт.