Меч мертвых
Шрифт:
Куделька, привыкшая возиться с увечными и больными, была, понятно, покрепче, но и у неё лицо стало зелёное. Мертвецы уже мало напоминали живых. Беспощадное тление обезобразило красивые, сильные молодые тела – отроки с Суворовой заставы лежали раздувшиеся, потемневшие, склизкие. Жадные птицы, не дерзавшие подлетать к Твердятиному отравленному посольству, давно выклевали им смелые глаза, изодрали некогда пригожие лица…
Харальд отыскал Эгиля и подошёл к нему. Старого берсерка можно было узнать только по седым волосам да ещё по одежде. Всё остальное имело весьма мало общего с тем Эгилем, который жил в памяти Харальда.
–
– Не спеши зарекаться, Рагнарссон, – непрошеным встрял Страхиня. Они с Болдырем уже вовсю орудовали баграми, пытаясь выдрать из-под корабля вцепившиеся коряги. – Кабы не пришлось и тебе туда вознестись, и всем нам…
Две затопленные кокоры, обе в венцах воздетых корней, непреклонной хваткой держали корабль. Эх, не надо было Суворовой дружине доводить до смерти красавицу ель, княжившую над волоком!.. Может, и не случилось бы этой ловушки, которую даже двоим очень сильным мужчинам не удавалось ни раздвинуть, ни раскачать…
– Рубить надо, – сказал Страхиня и без дальнейших разговоров полез через борт вниз, в воду. Болдырь немного подумал и поднял из сваленного на палубе оружия хороший топорик. Боевой топорик, конечно, был легковат: его делали не для рубки мокрых корней, а для того, чтобы не отсохла рука, без устали махавши в сражении. Ну да ничего, сойдёт и такой…
Харальд, ижор и чернявый разбойник схватили багры и стали помогать Болдырю со Страхиней, а потом по совету молодого датчанина начали перетаскивать мертвецов поближе к корме, потому что корабль сидел носом, и нос следовало приподнять. Куделька и Милава сперва стояли обнявшись, придавленные. Но праздно леденеть от присутствия смерти было просто некогда: совершался последний труд, суливший спасение, и страшные человеческие тела скоро превратились в обычную тяжесть, которую следовало поднимать, передавать из рук в руки, укладывать… Одному Искре Твердятичу делать ничего не позволили. Велели взобраться на борт возле вант и стоять там, высматривая рысьими глазами – не спешит ли кто ищущий походникам гибели?
И только Крапива Суворовна ничего вокруг не замечала. Её отец лежал на носу корабля, возле прочной деревянной утицы для наматывания канатов. Как распутал с неё причальное ужище, освобождая лодью, так уже и не смог больше сдвинуться с места, прилёг отдохнуть, преклонил сивую голову на холодные доски…
Он узнал Крапиву, когда она над ним наклонилась.
– Дитятко, – выдохнули уста. – Доченька…
– Я броню тебе принесла, батюшка… – Крапива трясущимися пальцами развязывала заплечный мешок. – Счастливую твою… принесла…
Замятня Тужирич с его гриднями появились из леса, когда Болдырь и Страхиня, стуча зубами в воде, дорубали последние корни. Заметив их вдалеке, Искра начал было прикидывать, сколько времени они будут одолевать последнюю версту через топь: проводников у них быть не должно, а вряд ли они сами так хорошо знают все безопасные тропы, да и следы свои походники прятали как умели… Однако погоня двигалась гораздо быстрей, чем должна была бы. Искра присмотрелся и скоро понял, в чём дело. С Замятничами шли четверо из шести разбойников,
Скоро стало совсем ясно, что высвободить корабль и уйти на нём протокой, оставив Замятничей бессильно махать вслед кулаками, не получится. Преследователи выберутся на берег раньше, чем удастся вытолкнуть лодью на чистую воду. И тогда-то Замятня сделает то, что с самого начала хотела сделать семёрка разбойников. Пойдёт прямо к протоке и оседлает узкую горловину. Два десятка воинов по берегам устья на локоть шире самого корабля!.. Будь у Харальда полный корабль гребцов, он проскочил бы шутя. Да… Если бы…
Нельзя было пускать Замятничей на прибрежную гриву. Нельзя.
На волю из озера вёл всего один путь. И всего один путь был у тех, кто желал бы эту отдушину запереть. Против семерых татей лесных достало одной Крапивы с её беспощадным мечом. Гридни боярские само кого угодно могли распластать не задумываясь.
Те из походников, кто хоть мало смыслил в воинском деле, поняли: на гриве надо ставить заслон.
Всем понятно было и то, что ушедшие в заслон останутся на верную смерть.
А те, кто попытает счастья на корабле, будут смотреть, как они погибают один за другим, покупая им время…
Крапива склонилась, быстро поцеловала отца:
– Прости, батюшка…
– Нет, – сказал Искра. – Не пойдёшь в поле. – И властно добавил: – А грести кого Харальд посадит, кроме тебя? Милаву с Куделькой?..
Крапива озиралась, чувствуя его правоту, но не желая ей покориться. Харальд нахмурился:
– Мне случалось сражаться, и не стану хвастать, будто всегда я брал верх. Но не скажут про меня, будто я бегством спасался…
– А кто бегством спасается? – натягивая на мокрое тело рубаху, удивился одноглазый варяг. – Ты к правилу девок поставишь?.. Я последнего глаза не пожалею взглянуть, как они лодью управятся выводить…
Харальд оглянулся на заваленный мертвецами корабль, на троих женщин, оставшихся у него под началом… И закусил губы до крови.
Один Болдырь ни с кем не спорил. Стоял на корме и целовал свою Милаву, целовал без конца, зная, что другого раза не будет.
– Лютомир ко мне… приходил… – поведал Сувор дочери. Он говорил медленно, делая промежутки между словами, чтобы перевести дух. – Сказывал… убили его… И Твердята приходил, боярин Пенёк… Был бы жив, сватов заслал бы ко мне…
Силы кончились, Сувор сказанного не довершил. Только улыбнулся.
Крапива поднялась с колен, протянула Искре кольчугу:
– Надень… Ну как убережёт тебя… суженый…
Страхиня молча спустился на плотик. Он на Кудельку не оглянулся. И ничего ей не сказал. Крапива посмотрела ему в спину и тут только подумала, что ведь варяг-то нашёл её батюшку, чего она так боялась. Нашёл. Но не стал спрашивать, сколько на небе звёзд…
Разбойники готовили свои плоты основательно: собрали пловучий лес со всего берега и часть связали, скрепили, часть не успели. Труды их не пропали впустую. Пятерым защитникам гривы как раз хватило и времени, и плавника, чтобы устроить завал. Замятничи к нему подошли с немалой опаской, и было чего опасаться. Из-за поднятых на дыбы плотов их приветили стрелами.