Мазарини

Ивонина Людмила Ивановна

16 июня 1648 года начались заседания в палате Святого Людовика. Депутация парламента, торжественно шествовавшая в этот день на первое заседание, была окружена ореолом победителей. Ее с восторгом приветствовала и сопровождала толпа парижан.

С 30 июня по 10 июля палата выработала и представила на рассмотрение королевы декларацию из двадцати семи пунктов, содержавшую предложение государственной реформы. В этом документе провозглашались неприкосновенность личности и имущества; заключение без следствия ограничивалось сутками; выдвигались требования отзыва из провинций всех интендантов, отмены системы откупа налогов; предлагалось на четверть уменьшить самый тяжелый налог – талью; освободить всех заключенных в тюрьму

за неуплату долгов; создать палату правосудия для расследования незаконной деятельности финансистов; запрещалось также без согласия парламента учреждать новые должности и вводить новые налоги. 9 июля получил отставку человек Мазарини – сюринтендант финансов д 'Эмери. 11 июля было объявлено об отзыве из округа Парижского парламента почти всех интендантов, о сокращении тальи на 1/%и отмене недоимок по всем налогам. 13 июля парламентом было обещано создание палат правосудия для суда над финансистами; 18 июля решение об отзыве интендантов было распространено на все королевство; 20 июля магистраты взяли в свои руки утверждение эдиктов короля о налогообложении.

Все происходило исключительно быстро. Уже 31 июля королевской декларацией были утверждены все предложения и действия палаты Людовика Святого. Исключение составлял только пункт о запрете «Lettre de cachet» (запечатанных писем) – чрезвычайных указов короля, в том числе и об аресте того или иного лица. Эти письма не подлежали обычной процедуре регистрации в парламенте. Но в качестве своего условия декларация Людовика XIV (над этим пунктом очень тщательно и долго размышлял Мазарини) выдвигала требование роспуска палаты и возвращения парламента в свое обычное рабочее состояние. 1 августа парламент приступил к обсуждению королевской декларации.

В этой обстановке в Париж пришло известие о блестящей победе французской армии под командованием принца Конде над испанцами при Лансе 20 августа 1648 года. «Ну, теперь я задам этим болтунам хорошую трепку», – злорадно и радостно подумал Джулио, едва услышав об этом. Он явно переоценил силы. Как пишет об этом Ларошфуко, «кардинал, окрыленный столь крупным успехом, задумал использовать его не столько против врагов государства, сколько против самого государства, и, вместо того чтобы извлечь выгоды из этой победы тут же во Фландрии, он обратил все свои помыслы только на то, как бы отомстить парламенту».

Ларошфуко, конечно, был резок. Но, надо признаться, кардинал очень рассчитывал на поддержку молодого принца Конде, с которым незадолго до проведения этой военной кампании помирился. Они взаимно пообещали не ссориться в будущем и скрепили это обещание большим застольем, данным в их честь маршалом де Граммоном, общим другом как одного, так и другого. Все знают цену обещаниям, но даже самые хитрые и дальновидные люди нередко обманываются на сей счет. Ведь так хочется верить в собственную победу!

Вера Мазарини в успех своего предприятия реально опиралась на имеющиеся у него ум, деньги, авторитет в Королевском совете, любовь и поддержку королевы и блистательные дипломатические успехи за границей. Ведь для всей Европы Франция – это прежде всего ее первый министр, которого уважали, ценили и боялись. Кардинал полагал, что успехи французского оружия – это успехи «его оружия» и они удержат народ и парламент в повиновении и страхе. Поддерживаемый во всем Анной Австрийской, первый министр решил открыто перейти в контрнаступление. 26 августа 1648 года должен был состояться торжественный благодарственный молебен в соборе Нотр-Дам в честь одержанной французами победы. Накануне этого дня Мазарини отдал приказ об аресте президентов парламента Бланмениля и Шартона, а также советника Большой палаты семидесятитрехлетнего Брусселя.

Удар был достаточно дерзок, поскольку означал нанесение оскорбления не только населению Парижа, считавшего Брусселя своим покровителем,

но еще и парламенту. Чиновники могли усмотреть в этом покушение на собственную свободу. Старый советник пользовался большой популярностью у парижан. Считалось, что он вел скромный образ жизни, жил с семьей на небольшую ренту на улице Сен-Ландри, нередко покровительствовал обиженным. Но существовало и другое мнение: «Он скрывал громадную амбицию под фальшивым рвением к общественному благу. Так как он не мог похвастаться своей удачей… он задумал исправить ее, заставив себя бояться. Ради этой цели он демонстрировал при всех обстоятельствах горячую любовь к народу. Он разговаривал с одними и с другими запанибрата и заявлял, будто кардинал, дабы помешать ему взять их под свое покровительство, вскоре передаст ему словечко на ухо». Впрочем, обе характеристики не так уж и разнятся – возможно, Бруссель был типичнейшим популистом.

Торжественная служба шла своим ходом… Однако лейтенант охраны королевы Комменж не последовал, как обычно, за ней в церковь, а остался на паперти. Члены парламента заметили это и заподозрили неладное, уже давно чувствуя скрытую угрозу. Шартон поспешил покинуть мессу и таким образом избежал ареста. Был схвачен только Бланмениль. Бруссель в этот день не участвовал в торжествах, и его пришлось арестовывать на дому.

Незаметно старика взять не удалось: преданная служанка советника и его лакей подняли крик. На колокольне ближайшей от дома Брусселя церкви неизвестные люди ударили в набат. Народ попытался отбить арестованного, но ему это не удалось. С огромным трудом Комменж вывез Брусселя из Парижа.

Французская столица стала стихийно и быстро покрываться баррикадами. Горожане взялись за оружие. В течение короткого времени восставшие соорудили более тысячи двухсот баррикад и перегородили ими многие улицы. Канцлер Сегье, спасаясь от их ярости, укрылся в особняке де Люиня. Маршал Ламейре, посланный восстановить порядок ради спасения канцлера, был вместе с несколькими ротами королевских гвардейцев окружен толпой и с трудом вернулся во дворец. Улицы перегородили цепями, баррикады выросли на всем протяжении от собора Нотр-Дам до дворца Пале-Рояль. Джулио приказал усилить охрану Пале-Рояля, поскольку ни он, ни Людовик, ни Анна не ощущали себя в безопасности.

Взялась за оружие и милиция – где из сочувствия к восстанию, где из опасений, как бы народ не стал громить дома состоятельных людей, а иногда и под прямым давлением горожан. Чтобы не потерять контроль над восставшими, муниципалитет Парижа призвал их к оружию.

А парламент послал депутацию во дворец требовать освобождения арестованных в день торжественной мессы. Магистраты величественно шествовали через весь город под восторженные возгласы восставших и просто любопытных зевак. Услышав о приближающемся шествии, Джулио поначалу растерялся, в то время как Анна сохраняла удивительное хладнокровие. Что ж, они прекрасно дополняли друг друга. Аудиенция у королевы была очень краткой. Она даже не дослушала речь о положении в Париже, прервав выступавшего на полуслове:

– Я знаю, что в городе шум, и вы мне за это ответите. Вы, господа члены парламента, ваши жены и ваши дети.

А на просьбу парламентариев освободить Брусселя регентша не задумываясь воскликнула:

– Я скорее задушу его, чем выпущу!

Удаляясь, Анна Австрийская хлопнула дверью. Такое неповиновение гордая женщина видела впервые.

Забегая на сто пятьдесят лет вперед, заметим, что во времена Французской революции тоже была такая женщина – королева-австриячка Мария-Антуанетта. Ее голубая кровь и высокое происхождение, очевидно, не выносили подобных вещей. Она тоже многого не понимала и за это жестоко поплатилась. С потерей головы на гильотине ею и ее мужем Людовиком XVI рухнул Старый порядок, который так трудно, кропотливо и долго создавался двумя кардиналами – Ришелье и Мазарини.