Майтрейи
Шрифт:
Я смеялся от души, хотя и спрашивал себя: она наивна или дурачит нас всех? Может быть, она просто оттачивает свое остроумие и хохочет за нашей спиной? Мне было не уйти от этой мысли всегда, когда я слышал ее смеющийся голос из соседней комнаты.
— Ты знаешь, что Майтрейи пишет стихи? — с гордостью спросил меня инженер.
— Подозревал, — ответил я.
Однако это открытие вызвало во мне раздражение. Все девушки пишут стихи. Я видел, что инженеру хочется изобразить дочь как этакого вундеркинда, и меня покоробило. И раньше бывали дни, когда я присматривался к ней с досадой, думая: какие в ней таланты, что она
— Она пишет философские стихи, они очень нравятся Тагору, — добавил инженер, наблюдая за мной.
— Да? — Я постарался изобразить равнодушие.
Спускаясь по лестнице, я встретил Майтрейи, выходившую из библиотеки.
— Я не знал, что ты поэтесса, — сказал я, пытаясь говорить язвительно.
Она покраснела и прижалась к стене. Меня стала уже нервировать эта ее болезненная чувствительность.
— В общем-то, тут нет ничего плохого, если ты пишешь стихи. Лишь бы они были красивые.
— А откуда вы знаете, что они некрасивые? — спросила она, листая том, который несла из библиотеки.
— Красивые, не сомневаюсь. Мне только интересно, что ты можешь знать о жизни, чтобы писать философские стихи?
Она задумалась и вдруг рассмеялась, стыдливо скрестив руки на груди.
— Чему ты смеешься?
Она оборвала смех.
— Я не должна была смеяться?
— Не знаю. Я ничего тут у вас не понимаю. В конце концов, каждый поступает, как ему нравится. Я просто спросил тебя, чему ты смеешься, я думал, что ты можешь мне объяснить.
— Отец говорит, что вы очень умный. — (Я поморщился). — Поэтому я все время боюсь сделать какую-нибудь ошибку, чтобы не раздражить вас.
— А почему ты так боишься меня раздражить?
— Потому что вы наш гость. А гостей посылает Бог…
— А если гость — плохой человек? — Я экзаменовал ее, как ребенка, хотя лицо ее было серьезным, почти мрачным.
— Бог позовет его обратно, — быстро ответила она.
— Который Бог?
— Его Бог.
— Как, у каждого человека — свой Бог?
Я нажал на слово «свой». Она посмотрела на меня, подумала, опустила веки, а когда подняла их снова, взгляд был влажным.
— Я ошиблась, да?
— Как я могу знать, — сказал я, пытаясь скрыть замешательство. — Я же не философ.
— А я — да, — выпалила она, не колеблясь. — Я люблю думать, сочинять стихи, мечтать.
«Тоже мне, философиня!» — подумал я и улыбнулся.
— Я хотела бы быть старой, — вдруг проговорила она с таким чувством, с такой тоской, что я вздрогнул. — Старой, как Роби Тхакур.
— Кто это — Роби Тхакур? — спросил я в непонятном волнении.
— Тагор. Я хотела бы быть старой, как он. Когда ты старый, ты больше любишь и меньше страдаешь.
И, вдруг застыдившись, метнулась прочь, но сдержала себя и остановилась, может быть поняв по моему виду, что мне тоже нелегко с ней.
— Мама ужасно огорчилась: она прочла в одной книжке, что в Европе по вечерам едят суп. Мы вас никогда не угощали супом, поэтому вы у нас такой худой. Мы все отвары выливаем птицам.
— Но я вовсе не люблю супов, — попытался я ее успокоить.
— А лучше бы вы любили! — сказала она, и глаза ее сверкнули.
— Да какая разница, в конце концов?
— Для мамы есть разница…
Она не договорила. Я смешался и не знал, что думать об этих перепадах настроения, о внезапной ярости в глазах. Может быть, я ляпнул
— Прости, пожалуйста, если что не так, — сказал я мягко. — Я не знаю, как вести себя с индийцами…
Она уже шагала вверх по лестнице. Моя реплика заставила ее обернуться. На этот раз взгляд ее был таким странным (о, эти ее взгляды, всегда разные, никогда не повторяющиеся), что я замер, не сводя с нее глаз.
— Зачем вы попросили у меня прощенья? Вам нравится меня мучить?
— Ив мыслях не было, — ошеломленно ответил я. — Мне показалось, что ты обиделась, вот я и…
— Разве может мужчина просить прощения у девушки?
— Ну а как же, если он в чем-то не прав… В общем, так положено…
— У девушки?
— И у ребенка, — похвастался я. — По крайней мере…
— Так делают все европейцы? Я поколебался.
— Настоящие европейцы — да.
Она задумалась и на секунду закрыла глаза, но только на секунду, потому что тут же прыснула со смеху и снова стыдливо скрестила на груди руки.
— Может быть, они просят прощенья только друг у друга, белые у белых. У меня они попросили бы прощенья?
— Конечно.
— И у Чабу?
— И у Чабу.
— Чабу чернее меня.
— Разве?
У нее снова засверкали глаза.
— Да, да. Мы с мамой белее, чем Чабу и отец. Вы не замечали?
— Ну и что, какая разница?
— Как какая разница? Чабу будет труднее выйти замуж, потому что она чернее и за ней придется дать гораздо больше денег…
Выговорив все это, она зарделась, задрожала. Я тоже был смущен, потому что со времен Люсьенова визита несколько расширил свои знания индийских обычаев и понимал, как неприятно индийской девушке говорить об этих торгах. На наше счастье, Майтрейи окликнула госпожа Сен, и она бросилась вверх по лестнице, очень довольная, зажимая под мышкой книгу и крича:
— Giace!
Я вернулся в свою комнату в полном восторге от всего, что открыл в этот день. Умылся, потому что приближалось время ужина (мы ели очень поздно, часов в 10–11, как принято в Бенгале, а после ужина сразу ложились спать), и раскрыл дневник, чтобы сделать еще запись. Но, повертев в руках перо, захлопнул тетрадь: глупости…
V
Должен сказать, что мысли о любви ни разу не приходили мне в первые месяцы, проведенные в обществе Майтрейи. Она интересовала меня как феномен, и эти семь печатей на ее жизни будоражили мое воображение. Если я что думал о Майтрейи, если заносил в дневник ее словечки и разные подробности встреч, если она вызывала во мне некоторый беспокойный интерес, то это потому, что в ее глазах, в ее ответах, в ее смехе были странность и непонятность. Не стану отрицать, меня к ней тянуло. Необъяснимо волновала даже ее походка. Но я солгал бы, умолчав, что все мое существование в Бхованипоре, а не только эта девушка, казалось мне таинством и волшебством. Я так внезапно и так безоговорочно вошел в быт, где все читалось мной как тайнопись, что, очнувшись порой от этого индийского сна, вспоминал себя прежнего с улыбкой. Я стал другим человеком. Мой прежний мир потускнел, я не встречался ни с кем, кроме гостей семьи Сен, и даже круг чтения у меня изменился, я постепенно утрачивал интерес к математической физике и все больше увлекался романами, политикой, а потом и историей.