Маята (сборник)
Шрифт:
Подошел и полковник, за раз постаревший…
Из газет:
"… Жара валит с ног и сводит с ума. Психологи предупреждают, что повышенная температура пагубно влияет не только на работоспособность, но и на психику человека. Людям труднее контролировать свои эмоции. Кто-то становится вялым и апатичным, а кто-то – раздражительным и агрессивным…"
emp1
"…Зной
Ночью Фаине Михайловне не спалось. За стенкой натужно кашлял Никифор и орала кошка; рядом, под боком, стонала во сне бабушка Стрелкова; во дворе о чем-то громко спорили мужики. Перед закрытыми глазами Фаины вставала страшная картина пожарища, в одночасье лишившего соседей крова; в ушах не смолкал истошный визг горящего заживо Мотиного кабанчика, треск шифера и рев раздуваемого ветром пламени.
Под утро уже Фаина, чуть забывшись, словно бы вернулась в молодость. Будто она на железнодорожном вокзале Курска бежит за тронувшимся эшелоном с набитыми в теплушки мобилизованными новобранцами. Будто машет сорванным с головы платком, простоволосая, зареванная, и никак не может разглядеть среди прочих лица своего ненаглядного Васи. А знает, ведь, что должна, обязательно должна заглянуть в его глазоньки! А он, ее Василий, словно, стучит в вагонную стенку изнутри. Громко колотит и кричит: "Здесь, я! Фая!.. Фая!.."
– Фая, отвори-ка, – стучит Филимон с улицы.
– Господи! Царица небесная! Кто там? Что случилось?..
– Выйди, Михайловна, на улку, разговор есть, – голос Филимона хриплый, от дыма севший.
– Ну что тебе, Филя? Господи, только глаза сомкнула…
Под кустами, у костерка, кто на чурбачках, кто на разостланных Фаиных дерюжках и кожушках сидели соседи. Никто не спал и все, как один, ели глазами отворившую дверь Фаину Михайловну.
Ночь была на исходе, в воздухе чуть тянуло ветерком. Поднимающейся от пруда влагой дым прижало к земле и согнало в низину к реке. Здесь, на косогоре, дышать было не в пример легче, чем днем. Краешек солнца вставал над горизонтом, занимался день, а с ним – новые заботы.
– Садись, Михайловна, – Филя подкатил ближе к костру широкую дубовую чурку, на которой Фаина колола дрова. – Послушай вот, что Алексей Евдокимыч скажет.
Глаза кузнеца смотрели в сторону.
– Фаина Михайловна, слушай сюда, – полковник подсел поближе к женщине. – Утром обещали прислать автобус из райцентра. Заберут нас и помощь окажут, как погорельцам, понимаешь? Я ночью дозвонился до районной администрации
Полковник мялся и был не похож на себя, обычно уверенного, бодрого, привыкшего командовать. Фаина Михайловна, не отойдя еще ото сна, с чумной головой, молча кивала в такт словам соседа.
– Ты что, Михайловна, одна тут жить собираешься?
– Ой, Господи, Пресвятая Богородица… – не могла никак понять Фаина Михайловна, о чем говорит полковник.
– Ты, это, как его… Фая! – подал голос Филимон. – Несправедливо так, не по-людски… Все пострадали, а у тебя и дом цел, и рухлядь вся при тебе…
– Господи, Господи… – шептали непослушные губы Фаины.
– В общем, так, Фаина Михайловна, если начнут разбираться, как да что?.. Почему все дома сгорели, а твой целехонек?.. Понимаешь? Вопросы могут возникнуть, подозрения всякие. Дело затянется. А так… сгорела деревенька, и сгорела, – поднял от земли глаза и рубанул рукой, как отрезал, бывший военный.
– Мне-то что, Алексей Евдокимыч, делать? Ты человек ученый, скажи мне, бабе-дуре, попросту.
– Жечь и твои хоромы надо, Фаина! – сказал Филимон, сверкнув белками глаз из под нависших бровищ. – Чтобы все по справедливости!
– Господи!.. – в который уже раз прошептала женщина. – Сколько себя помню, все строили, а теперь, жечь?.. Что же за время-то настало?.. Бабы, вы-то что молчите?!.
Матрена, Аксинья и бабушка Стрелкова отводили глаза.
Фаина Михайловна, вытирая платком слезы, по-старушечьи согнувшись и шаркая галошами, зашла в дом. В красном углу с освещенной мигающей лампадкой иконы смотрели на Фаину строгие глаза Богородицы. А чуть ниже с довоенной фотографии улыбался ее Василий, молодой, чубатый…
– Жги, Филя! – спокойно разрешила появившаяся через пять минут на крыльце Михайловна, одетая, с пожитками в руках.
– Куда ж я супротив людей?.. Вася бы не одобрил.
И до сего дня стоит перед глазами живущей в районном Доме престарелых Фаины Михайловны, последнее прощание с Заречьем.
…Вытолкнутый вперед из толпы Мотин Женька – что с дурачка возьмешь, – вывернутыми губами раздувающий головешку в куче сложенной на крыльце соломы…
…Сгрудившаяся у пруда молчаливая толпа сельчан с детишками…
…Анька, что сосет оцарапанный кошкой палец и не сводит большущих глаз с охваченного языками пламени дома…
…Она сама, крепко прижимающая к груди рамку с фотографиями, целлофановый мешочек с документами и сберегательной книжкой, со швейной машинкой у ног – одинокая, в стороне от всех, но связанная, тем не менее, единой пуповиной с односельчанами…
…И жалобно мяукающая кошка Анфиска, в сердцах брошенная девочкой в кусты, да так и оставленная в чистом поле…