Маята (сборник)
Шрифт:
Все эти годы бессонными ночами Семен видел его трясущиеся губы. И это видение помогло ему выжить.
– Мне кореш адресок верный скинул, – Куролесов лихо опрокинул рюмку, Семен всегда завидовал людям, умеющим вести себя непринужденно с едва знакомым человеком, – химлесхоз поселка Таежный. Главная у них контора в Богучанах… Пей, Сеня, одного живем… Рабочие руки завсегда нужны… Хорошая колбаска, Сеня, что ты не закусываешь?.. Года через два-три там начнут ГЭС строить… Я, с твоего разрешения, еще рюмашку… Хороша, злодейка!.. О чем это я? Да… вся прибрежная тайга, что вырубить не успеют, под воду уйдет. А прежде чем лес валить, живицу нужно взять… – Витек, охлопывает карманы, хотя
– Эх, денежки! Ваше нежное шуршание меня приводит в трепетание… – умело поставленным баритоном напел Витек. – Сеня, ну почему я в тебя такой влюбленный? Помнишь "Свадьбу в Малиновке"? Вот раньше кино снимали!
Смотрел, конечно, Горин эту кинокартину. Но так давно, будто в прошлой жизни. Не показывали ему последние годы свадьбы, все больше – похороны.
Витек в который уже раз рассказывал, что там, под Кемерово, у него осталась жена. Верная подруга, которая дождалась-таки его в свое время из заключения. Не бросила в трудную минуту. И никогда бы Витек не уехал от своей любушки, не случись беда. Всплыла при очередной ревизии у завмага Эльвиры крупная денежная недостача.
– Начальство воровало, а на мою Эллочку все повесили. Она сама – честная, людям доверяла…
Дело, мол, не завели, прикрыли пока. Но если до годового отчета всю сумму в кассу не внести, сядет Эльвира. И сядет надолго…
Семен особенно-то не верил в его треп. Повидал он разных рассказчиков, наслушался баек предостаточно. Но Витька от себя не гнал, помалкивал до поры, поил и кормил "пустого, как бубен", попутчика; все какое не есть развлечение. А там кто знает, может благодаря этому балаболу и за работу зацепиться удастся. Документики-то у Горина – врагу не пожелаешь. Только раз, когда Витек, рассказывая о своей судимости, сморозил:
– … и вот, когда меня опустили на зону… – Семен, не в силах больше терпеть, припечатал ладонью по хлипкому откидному столику так, что бутылка и стаканы подпрыгнули и полетели на пол.
– Подняли… Подняли на зону, Витек. Никогда так больше не говори, твою мать! Услышит кто серьезный, отвечать за базар придется… Узнаешь тогда, что значит опустили…
А Витьку, как с гуся вода. Он подхватил на лету бутылку, поднял с пола стаканы, посмотрел их на свет, дунул в один и опять заблажил:
– В уголовном кодексе знали все законы мы, корешок мой Сенечка и я…
Витек обещал рассчитаться с "кентом" – век воли не видать! – за хлеб-вино-табак сполна, как только "лавэ" получит. Был услужлив и, главное, бесподобно пел, аккомпанируя себе на аккордеоне. А играл он мастерски. Чередовал знакомые всем нехитрые мелодии вариациями на их тему, иногда, импровизируя, чуть хулиганил, но в меру и умело.
На вечерние концерты Витька собирались на верхней палубе пассажиры и свободная от вахты команда теплохода. Располагались кто где: мужики покуривали по бортам, принаряженные женщины рассаживались на туго свернутый у рубки брезент, шикали на расшалившихся ребятишек. Витек выходил на нос теплохода, под звезды, трогал клавиши шикарного концертного аккордеона и медленно, снизу, постепенно повышая голос, запевал:
– Лишь только подснежник распустится в сро-о-ок,
Лишь только приблизятся пе-е-ервые грозы,
На белых стволах появля-я-яется сок -
То плачут бере-е-езы, то плачут бере-е-езы…
Голос его то чуть слышно речитативом проговаривал слова, пропадая было совсем.
Мужчины одобрительно покашливали, женщины промокали уголками косынок глаза.
Семен курил в сторонке и думал о своем возвращении…
Не далее, как десять лет тому назад, Семен Горин всерьез считал, что ухватил Бога за бороду. И не удивительно. Детдомовский мальчишка, еще совсем недавно до слез радовавшийся публикациям своих очерков в городской ярославской газете, с первого же захода поступил в Ленинградский университет имени Жданова на факультет журналистики. Учился блестяще, тайком писал "лучшую в мире" книгу. В ней он рассказывал о настоящей мужской дружбе, справедливости, а главное, о милосердии, которое и есть высшая степень справедливости. С тех давних пор сохранилась фотография, одна единственная. По центру, – опираясь на гранитный парапет Университетской набережной, юный Горин запрокинул смеющееся лицо к небу. Волосы до плеч, глаза чуть щурятся против солнца… За его спиной – оттеняемый невской водой город-музей. С одного боку – верный друг Игорь, с другого склонила белокурую головку на плечо Семена Ариша. Самая-самая! Другой такой нет на свете…
Стриженный седой Горин трогал вконец измочаленную, пожелтевшую, с оборванным уголком фотографию и всерьез сомневался: жил ли он, Семен, в этом городе, трогал ли руками шершавый гранитный парапет, дружил ли с Игорем, любил ли красавицу Арину? Он, во что бы то ни стало, должен вернуться в этот призрачный город и убедиться в реальности того, что произошло.
Горин не был диссидентом. Государство его вырастило, выкормило и выучило. Что греха таить, попадались среди воспитателей детского дома и равнодушные, и недобрые люди. Но ведь были и хорошие!..
Его приняли в университет, дали койко-место в студенческом общежитии, платили стипендию, не бог весть какую, но неизбалованному юноше хватало. Все условия, только учись! И Семен учился изо всех сил. Просиживал над учебниками все свободное время. Грыз не только гранит науки, но и по мальчишеской привычке ногти, порой до мяса, до крови, если в чем-то не мог разобраться. Тогда он записывался на дополнительные консультации, сидел в Публичке до тех пор, пока библиотеку не закрывали, прочитывал кипу сопутствующей теме литературы… Но обязательно докапывался до сути вопроса. И был всегда первым. А по-другому и никак. Не имел Семен за спиной влиятельных покровителей. Не на кого было надеяться. Только на себя самого.
Однажды Семен рассказал полудетский политический анекдот в университетской курилке, среди своих сокурсников, без всякой задней мысли, просто так, смеха ради.
"Встретил Леонид Ильич на прогулке плачущего мальчика и стал успокаивать. Что, дескать, тебе подарить? Мальчик попросил телевизор с автомобильными дворниками и рассказал, что его любимый дедушка во время выступления Генерального секретаря всегда плюет на экран. А когда раздосадованный Леонид Ильич поинтересовался фамилией дедушки, бесхитростный ребенок назвал: Подгорный".