Майами
Шрифт:
— И мне хотелось бы также сказать слова сожаления и извинения очень милому мальчику, который попал во всю эту историю не по своей вине, и… и… Хосе, благодарю тебя.
Она улыбнулась ему. Он послал в ответ взгляд, полный рабского обожания. Лайза чувствовала себя уже лучше, угрызения совести, если это были они, побледнели. Черт с ними. Это был ее вечер. Все статисты подыграли ей, как и всегда. Она выиграла, а победа делала всю тяжелую работу, борьбу и боль стоящими того. Жирный полисмен сделает себе карьеру на ее славе. Избалованный, богатый щенок получит шанс
Потому что в другом конце помещения восседал дорогой старина Джонни. Он не насиловал ее в ванной, но зато посадил ее на кокаин, когда ей было четырнадцать, а когда она торчала от кокаина, перевел на героин. Он держал ее за руку и показывал, как ширяться, а когда она тащилась от принятой дозы, он фотографировал ее, выделывающую такие странные вещи, что хоть включай их в учебник по сексуальным извращениям, который она как-то читала. Она уцепилась за край пропасти, несмотря на его старания, удержалась и кирпичик за кирпичиком выстроила свою колоссальную карьеру, пока не стала недосягаемой ни для кого, пока не оказалась в безопасности, благодаря своим деньгам и славе.
И все время она получала от жизни почтительные уроки. Люди используют и бросают тебя, даже те, кого ты любишь. И если допустить это, мир будет причинять тебе невыразимо тяжкие вещи. Единственное средство — быть сильной. Тогда они не просто оставят тебя в покое, а станут поклоняться тебе и лизать тебе ноги. Ты сможешь ходить среди них, как божество, сможешь до дна испить чашу мести. Отчим заплатил свою цену за то, что изнасиловал ее. Мать отправилась в ад за то, что вышла за него замуж. Хосе стал соучастником убийства и потерял свой катер за то, что назвал ее крестьянкой. Теперь настал черед Джонни. О да, настал его черед.
Лайза направилась к нему.
— Спасибо, что ты приехал, — сказала она.
«Маловато благодарности», — подумал Джонни. Опять по спине Россетти забегали мурашки. Он подозрительно уставился на нее.
— Я так рад, что все благополучно закончилось. Господи, детка, ты напугала всех нас. Что за ужасная вещь… ужасное дело…
— Да, — кивнула она. — Вот уж действительно не повезло.
Она знала, что он знает. Она знала, что он знает, что она знает, что он знает.
И она знала, что он ничего не сможет доказать.
— Послушай, Лайза, я должен поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты просто не поверишь, что случилось.
— Хорошие новости?
— Самые лучшие.
— Нет, — отрезала она. — Все лучшие уже позади.
Улыбка обнажила ее безупречные зубы. Россетти они показались надгробными камнями на могилу ее родителей.
К ним направлялся капитан. А также юрист Арагона. Россетти не мог больше ждать.
— Позвонил
Он остановился, чтобы поглядеть на эффект от разрыва его бомбы.
Она слегка покачнулась, приняв информацию. Ее голова склонилась набок, и она улыбнулась, обдумывая услышанное.
— Пять миллионов долларов, — вздохнула она наконец. Затем повернулась и крутанулась на каблуке, прищелкнув пальцем. — Ах! Пять миллионов долларов, — снова повторила она.
— Разве это не замечательно?
— Это замечательно, замечательно… для меня.
— Для нас, — поправил ее Россетти. Семьдесят пять процентов были лучше, чем пятнадцать, но пятнадцать лучше, чем ничего, а работать должна была она.
— Нет, нет, Джонни, это чудесно для меня, но не чудесно для тебя никоим образом.
— О чем ты говоришь?!
— Я ждала подходящего момента, чтобы кое-что сообщить тебе, Джонни, и, знаешь ли, я считаю, что момент наступил.
— Сообщить мне о чем? И что весь этот бред собачий значит?
— Сообщить, что ты уже больше не мой агент. Я ушла. Я уже история. Я уже не работаю с «Эль».
Рот Джонни исправно открылся, но слова оттуда не появлялись.
Наконец, они сложились, как чаинки на дне чашки.
— У тебя появился другой агент? — выдавил он.
— Да, — подтвердила Лайза Родригес. — Я ушла к Кристе Кенвуд.
12
— Ты работаешь, папочка?
Она стояла в распахнутых дверях, шаловливая улыбка на лице, и толкала дверь вперед и назад: ярко-розовая майка с надписью «РОЖДЕНА ДЛЯ КРАСОТЫ», черные, подрезанные снизу шорты и кремовые, полосатые теннисные туфельки. В свои пять лет она была разодета так, чтобы сразить наповал своего папу.
Питер Стайн откинулся в кресле и улыбнулся.
— О, Камилла! Нет, я особенно не работаю. — Разве сидение перед пишущей машинкой можно назвать работой? Разве он писал, когда просто думал о том, что писать? Сможет ли он, наконец, устранить этот блокирующий его сознание страх при помощи психического лота? Кто знает? В конце концов кого это интересовало? Никто не просит писателя писать, и у плотников, впрочем, тоже существуют проблемы, хотя в этот момент Питер Стайн не мог вообразить, какими они могли бы быть.
— Хорошо, — сказала она. — Я вхожу. — Она подбежала к нему, а он крутнулся в кресле и обхватил ее руками, когда она прижалась, положив голову к нему на колени. На несколько секунд они замерли, наслаждаясь своей любовью друг к другу, однако он знал, что долго это не продлится. Камилла была непоседой, она всегда спрашивала о чем-то, всегда чего-то хотела… это, правда, немного напоминало его самого, но в ребенке это было так восхитительно.
— Ты пишешь книгу? — спросила она. Для Питера это прозвучало обвинением.