Маяки
Шрифт:
Мы с хозяином прошли в его рабочий кабинет-библиотеку, оформленный в стиле девятнадцатого века – массивные книжные шкафы, стол и бюро красного дерева с накладной резьбой, кресла с подлокотниками в виде львиных лап, обитые тисненой кожей, на полу узорчатый паркет, а под потолком пятирожковая люстра на цепях. Мы расположились в креслах у низкого резного столика, Заборский тут же принялся набивать любимую вересковую трубку, а я прикрыл глаза, составляя в уме первую фразу для разговора. Однако Костя прервал мои мысленные упражнения:
– Не
– Хм!.. Ну, хорошо. Перед вами, профессор, – феномен, можно сказать, живой экстрасенс! И это не фигура речи, а факт.
– И в чем же фишка?
– Я мгновенно распознаю любую ложь и говорю только правду.
– Интересно! – Костя даже трубку набивать перестал, а я прямо кожей почувствовал, что он действительно удивлен и заинтересован. – Как же тебя угораздило?
– Понятия не имею. Потому и пришел к тебе. За советом, наверное…
– Почему ко мне?
– А никого другого с таким интеллектом я просто не знаю.
Костя снова вернулся к приготовлению курева, и с минуту в кабинете было слышно только тихое шуршание табачных крошек по расстеленной на столике бумаге. Я терпеливо ждал – знал, что Заборский уже в процессе анализа полученной информации.
– А как ты вообще понял, что с тобой произошло? – спросил наконец Костя, раскуривая трубку.
Я коротко поведал ему о приключениях этого длинного дня.
– К тому же я, по-видимому, дополнительно индуцирую эту же способность у людей, с которыми вхожу в близкий контакт. Только не знаю: временно или насовсем.
– А вот это еще любопытней! И кого же ты… индуцировал?
– Доктора из психологической консультации, Володьку Макарова, моего давнего приятеля, – этих точно… – припомнил я. – Про других не скажу, но было несколько мимолетных контактов.
– Расскажи-ка поподробнее! – Костя принял расслабленную позу, откинувшись на спинку кресла.
Я погрузился в воспоминания и с удивлением обнаружил, что помню все до мельчайших деталей – цвет, освещение, звуки, даже запахи! «Ух ты! А это уже похоже на сериал „Вспомнить все“! – пронеслась дурацкая мысль. – Дубина, нашел с чем сравнивать! – тут же осадил сам себя. – А ну, сосредоточься!»
– В общем, выглядит процесс именно как индукция, – подытожил я.
– Тогда почему ты меня не индуцировал?
Я замер. А ведь действительно! Ничего подобного предыдущим случаям с Костей не произошло.
– Ну, тут одно из двух, – неуверенно проговорил я, – либо поддаются индукции не все собеседники, либо… ты предельно честный человек!
– Ага! – Костя снова сел прямо и ткнул в меня чубуком трубки. – И вот это стоит проверить. Желательно немедленно!
– На ком? Маша отпадает. Она тоже не восприимчива к индукции, я успел убедиться.
– Отлично! Тогда на моем старом приятеле. У меня сосед – преподаватель истории средних веков в РГГУ, большой умница,
Не успел я возразить, как Костя схватился за телефон.
– Привет, Михалыч! Занят? Вот и ладушки. Заходи, повечеряем. Маруся нечто невообразимое на ужин соорудила!
Михалыч оказался импозантным мужчиной – высокий рост, породистое лицо, смоляная шевелюра с благородной проседью на висках и проницательный взгляд темных глаз, в которых светился незаурядный ум. Немного портило впечатление наметившееся брюшко, однако рукопожатие у историка вышло неожиданно крепким и энергичным.
– Это наш давний друг и коллега, Андрей Петрович Первенцев, – представил меня Костя.
– Очень рад знакомству! – Голос у соседа тоже был под стать внешности, низкий и бархатистый. – Давид Михайлович Волензон.
– Присаживайся, Михалыч, закуривай! – радушно предложил Заборский и подмигнул мне, дескать, давай, индуцируй.
Если бы я еще знал, как это делается! Похоже, процесс запускается во время беседы и желательно на какую-нибудь значимую для собеседника тему. Я припомнил обстоятельства встречи с психологом и с Володькой.
– Давид Михайлович, я работаю в крупном издательстве, в частности, занимаюсь выпуском художественной исторической литературы. И теперь, пользуясь случаем, хотел бы узнать мнение специалиста о целесообразности издания этого жанра.
Костя картинно поднял брови на столь витиеватую тираду, но Волензон внешне остался строг и серьезен. Не спеша вынул из массивного серебряного портсигара тонкую коричневую палочку с двойным золотым ободком у фильтра, прикурил от зажигалки в виде древнегреческой амфоры и, лишь сделав пару медленных затяжек, заговорил:
– Видите ли, молодой человек, художественная историческая литература, безусловно, привлекала и будет привлекать интерес читателей прежде всего разнообразием сюжетов и обилием якобы подробностей жизни и быта наших предков. Однако вам, как и мне, наверняка известно, что в подавляющем большинстве случаев сие – выдумки чистой воды, ничего общего не имеющие с подлинной историей! А между тем многие любители исторической прозы искренне считают, что так все и происходило, как написали, скажем, Вальтер Скотт или Дмитрий Балашов. Про Александра Дюма, Мориса Дрюона и им подобным я вообще молчу!
– То есть историческая проза не нужна? – усмехнулся я, потому что буквально почувствовал: есть контакт, «поплыл» историк!
– Ну, я бы так не ставил вопрос… Все-таки между историей и исторической прозой очень большая разница… – Волензон запнулся, его смуглое породистое лицо посерело, а дорогая сигарета в пальцах задрожала. – Порой мне кажется… не только проза… сама историческая наука – сплошная выдумка… – Он передернул острыми плечами, судорожно затянулся и поперхнулся дымом, откашлявшись, пробормотал: – Господи, на что же я трачу жизнь! На обман!