Маяк в Борсхане
Шрифт:
— Выпей это, Большой Бобон! — Женщина протянула мне сосуд с орахной.
Но я отвел ее руку. Каждый вечер мне подносили такую маленькую тыквочку, и каждая ночь проваливалась в темную бездну подсознания. Утром я ничего не помнил и, встречая угодливые женские улыбки, признательность и восторженное обожание, ломал голову: чем я заслужил такое отношение? Что же происходит по ночам? Вряд ли от одного лицезрения моей персоны аборигенки были бы так счастливы… Последняя ночь в племени — подходящее время, чтобы разгадать эту загадку!
— Нет, сегодня я не буду это пить! А ты должна пойти сейчас к Великому
Ослушаться женщина не могла, но мне показалось, что на лице ее мелькнуло разочарование. А ведь она шла служить Великому Юджину! Что же она теряла?
Бегиме и ее подружки окружили Большого Бобона. Ему ничего не оставалось, как приступить к разгадке тайны борсханских ночей.
В шесть утра, когда на посветлевшем синем небе ещё висела громадная бледная луна, теперь напоминающая обыкновенный сыр, я — усталый, но довольный, поджег прилежно сложенный отвергнутой весталкой костер и в последний раз проруководил утренней молитвой.
— Спасибо тебе, Великий Юджин! Прими наши скромные дары…
Вождь Твала и его соплеменники стояли на коленях, повторяя за мной каждое слово. Я тоже хотел бы опуститься на колени: ноги подгибались, сил не было. Но нельзя было проявлением слабости разочаровывать аборигенов. Они принесли бананы, кокосы и другие фрукты — мясных даров новый Великий Дух не принимал. И еще, он категорически запрещал каннибализм и смертную казнь. Единственное исключение делалось для того, кто осквернит прикосновением Великого Юджина.
— Пошли нам добычу на охоте, здоровых и крепких детей, обереги от всех опасностей, всемогущий Юджин!
Ровно в шесть тридцать из-за горной гряды вынырнул кудахчущий вертолёт. Ориентируясь на столб черного дыма, «птичка» сделала широкий круг, медленно подплыла и осторожно присела на поляну между Юджином и обрывом. Из вертолёта выпрыгнул незнакомый чёрный пилот. Он был молод, худощав и держал на изготовку старый, но надежный ППШ. Когда он увидел, как дикари несут меня на руках от громадного тотема к вертолёту, он забросил автомат в кабину и захлопал в ладоши. А аборигены тащили фрукты, жареное и копченое мясо, кокосы, тыквы, наполненные пальмовой водкой, вяленую рыбу, связки сушеных целебных листьев… Приветливо улыбаясь, пилот опять запрыгнул в свою машину и принялся сноровисто принимать дары на борт. Последним в чреве вертолета исчез амулет могущественного белого чужака — длинный цилиндр в зеленом брезентовом чехле.
— Возвращайся, Большой Бобон! — кричали обступившие меня молодые женщины, смеясь и гримасничая. Среди них Бегиме особо не выделялась. Она была такой же, как все. Частью затерянного, дикого мира. Я помахал аборигенкам рукой. Целоваться на прощанье тут было не принято.
Вождю Твала я подарил саперную лопатку. Счастливо улыбаясь, он трогал гладкую рукоятку, пробовал острую заточку. Как ребенок!
— Оставайся навсегда, Большой Бобон! — в очередной раз сказал он. — Ты будешь моим советником и будешь пользоваться любовью и уважением всего народа нгвама! У тебя будет много детей, много еды, много власти. Где еще тебе дадут все это?
Мои дети… Н-да… Я знаю точно, что
Правда, это проблема уже не вождя Твала, а его сына или внука.
— Благодарю, Великий Вождь! Возможно, я вернусь когда-нибудь…
— Подумай, кто тебя ждет там, в твоем мире? — грустно улыбнулся Твала.
Я запрыгнул в кабину, с лязгом захлопнул дверь, отрезая песню во славу освободителя от Макумбы. Загремел двигатель. Винт стронулся с места, быстро набрал обороты и оторвал машину от земли. Нгвама бросились врассыпную и, отбежав, падали на колени и воздевали руки в мою сторону.
Я чувствовал себя божеством, уносящимся ввысь. Деревянный Юджин невозмутимо смотрел мне вслед.
Когда вертолёт взмыл над вершиной Купола-близнеца, в иллюминаторы ворвались яркие солнечные лучи и нежно ощупали моё лицо, будто спрашивая:
— Ну, как ты, Дима?
Я, зажмурившись на секунду, прислушался к себе и, широко раскрыв глаза, ответил вслух:
— Нормально. И на этот раз уцелел…
Пилот, думая, что я обращаюсь к нему, повернулся в кресле и протянул гарнитуру внутренней связи. Этот парень нравился мне гораздо больше прежнего, он приветлив и доброжелателен. Я надел наушники, закрепил на шее ларингофон.
— А где тот тип, который меня привез?
— Муаб взорвался, — печально сообщил вертолетчик. — Неосторожное обращение с гранатой. Его разорвало на куски. И разбросало по всему стрельбищу…
Гм… Вот оно как…
Некоторое время я сидел молча, пытаясь определить свое отношение к этому факту. И пришел к выводу, что наказание слишком жестокое. Максимум, что я хотел сделать, — это набить ему морду.
Через полчаса полета я открыл люк и, преодолевая воздушный поток, свист и грохот, сбросил брезентовый чехол на джунгли. Он стал гораздо легче. И немудрено: вместо маяка в нем кусок ствола пальмы. Пусть племя нгвама думает, что все свои вещи я забрал с собой. Пилот внимательно наблюдал через плечо за моими манипуляциями, но не возражал и ничего не спрашивал. Возможно, благодаря урокам, извлеченным из печальной судьбы своего предшественника.
На базе меня встречали Колосков и особист Индимов. При этом они тоже смотрели на скромного метеоролога Ковалева как на прилетевшее с небес божество. На миг даже создалось впечатление, что я вернулся в племя нгвама. Но оно быстро развеялось: густо пахнущий потом и перегаром Колосков принялся обниматься и сильно хлопать по плечам. Нгвама так себя не вели.
— Едрена корень! Ну, ты даешь, Виталя! Не съели? Это надо отметить! Тут за тобой персональный вертолет прислали… Но по бутылочке выпить успеем!
— Здорово, братан, давай поручкаемся! — отстранившись, я протягиваю ладонь, а в момент рукопожатия левой рукой хватаю за горячую, даже сквозь форменные брюки, мошонку.
— Попался, Моисей Израйлевич? — Я принудил себя громко захохотать. — Не зевай, а то без яиц останешься!
Опешивший Колосков болезненно морщится.
— Ты чего это? Дикарских штучек нахватался?
— Не бери в голову! Пальмовую водку пил? Удава копченого ел? Вот, бери, это все тебе! А это перегрузите на мой борт, я улетаю. Времени нет, извиняй!