Маяк Хааргад
Шрифт:
Лишь последняя попытка принесла каббалисту нечто, помимо неудачи и огорчения. Он так и не нашел Эльхону, даже не напал на ее след. Зато пополнились его знания о провинции Багнадоф.
На этот раз никто не пытался завернуть лодку Иосифа с прямого пути к центру провинции. Должно быть, существо, обязанное вышвыривать непрошеных гостей, отвлеклось или занято было кем-то другим. Едва за кормой осталась граница области Драф, как гость Самата почувствовал сонливость. Дома, оставленные жильцами, и проспекты, выложенные водой вместо булыжника, словно оделись серебристой паутиной. Когда он пытался сосредоточить взгляд
Ему мнилось: путь проходит по развалинам, полуукрытым водой, как больного ребенка укутывают одеялом. Впрочем, Иосиф не поручился бы за истинность увиденного. Он мучился от жара и озноба одновременно. И то, и другое пришло внезапно, а вместе с ними – провалы сознания. Сколько он плыл таким образом? Час? День? Больше? Самат огромен. Иные континенты Срединного мира уступают ему в размерах… Далеко ли Портал Чужих Снов от внутреннего озера провинции? Иосиф не имел ни малейшего представления. Мечта ввела его в полубезумное состояние, горячка страсти заставляла раз за разом идти на штурм призрачной Цитадели. Возможно, нет ни ее, ни внутреннего озера, ни Черных Яблонь, и лишь иллюзия, слух, легенда поддерживают веру в их существование…
Иосиф очнулся. Лодка проплывала под мостом, и арка между двумя грязно-серыми быками никак не заканчивалась. Когда-то, во времена темных битв и борьбы необузданных сил за владычество в скрытых мирах, неведомый зодчий сотворил циклопический мост: по нему, наверное, могла пройти целая армия, выстроившись в одну шеренгу. Время источило бесконечные стены справа и слева от лодки, обезобразило их длинными шрамами и глубокими кавернами. Свод арки был продырявлен во многих местах, и сквозь пробоины сочился тусклый свет, скупыми горстями разбрасывая блики по унылым плоскостям опор.
Серебристая паутина пропала.
Впрочем, он не избавился от наваждения полностью: все вокруг казалось ему нереальным. Будто тяжкая твердь камня могла обернуться крашеной ватой… Каббалист продолжал чувствовать себя больным, только хворь перешагнула с одного уровня на другой. То ли дело шло к выздоровлению, то ли у этой болезни, как у тайфуна, был «глаз», область затишья, предшествующая гибельной полосе штормовой ярости.
Лодочником служило ему странное существо. Более всего оно напоминало осьминога, пытающегося встать на четвереньки; бахрома маленьких пальчиков заменяла лодочнику присоски на щупальцах; однако глаза у него были человеческие – печальные карие человеческие глаза.
Вода за бортом утратила прозрачность и приобрела чернильный цвет. Ни за какие блага Иосиф не стал бы пробовать ее на вкус. Вот тебе и молочные потоки в кисельных набережных…
Наконец, лодка миновала проход под мостом-гигантом и оказалась на середине широкого залива. По обеим его сторонам высились глиняные холмы и пустынные руины кирпичных дворцов, щеголявших в годы своей молодости нарядом из плиток небесной лазури и глубоких вогнутых рельефов. Теперь же плитки опали, подобно лепесткам увядших цветов, – сохранялась едва ли одна на дюжину; ну а рельефы под действием кислоты веков превратились в рваные раны. Кое-где виднелись извилистые трещины, оставленные магическим огнем.
Стены и оконные проемы были крепко закопчены. Видно, древность провинции Багнадоф не знала
Здесь, в кварталах, возведенных несколько тысяч лет назад, поселился древний ужас. Людям тут не нашлось бы места. Возможно, они никогда здесь и не жили… Однако Иосиф не затем рвался к Цитадели, чтобы по дороге влезать в напластования тайн и страхов, угнездившихся в этих местах раньше, чем был возведен маяк Хааргад. Ему следовало поторапливаться.
– Прибавь ходу! – приказал он лодочнику.
Тот обернулся, и на миг Иосиф разглядел в его глазах панику. Боялось не тело, нелепое и смешное, а суть, то есть демон, скованный кандалами столь уязвимой оболочки. После гибели мясного фарша, «одетого» на имя и жизненную энергию демона, он перейдет в другое существо, скорее всего, не столь неуклюжее. Отчего же лодочник так беспокоится? Видимо, есть виды смерти, способные рассеять и демонскую суть…
Залив постепенно расширялся, берега его расходились все дальше и дальше. Наконец, они исчезли за горизонтом. Лишь тонкая нить башни, возвышавшейся над мысом, вбитым во внутреннее озеро как гвоздь, указывала, где побережье всего ближе к лодке.
Демон-перевозчик вновь оглянулся, вынул весла из воды и положил их на дно посудины. Видя изумление на лице Иосифа, он заговорил, и голос его оказался не громче шелеста осенних листьев, разметанных студеным ветром:
– Посмотрите вокруг, благородный господин! Здесь нет места живым. Нам следует отступить.
Иосиф повертел головой. Вокруг расстилалась темная маслянистая гладь цвета древесной гнили. От воды припахивало тиной, болотом и плесенью. Ее поверхность не подчинялась ветру и оставалась идеально гладкой. Можно ли отыскать более точное изображение стихии смерти?
Тревога наполнила мысли каббалиста. Но он справился с волнением и ответил перевозчику:
– Все способное подчиняться правилам сдвинулось со своих мест. Я разрешаю тебе спрыгнуть в воду и спастись вплавь; мое стремление слишком сильно, и его никто не остановит.
Лодочник рассердился и зашипел:
– Я обязан тебе повиноваться, но впереди нас не ждет ничего хорошего. Поверни!
– Вперед. Такова моя воля.
– Глупец! Убиваешь меня, а сам хочешь получить то, за что не сможешь расплатиться!
– Твое ли дело думать о моих долгах? Если не можешь уплыть, бери весла и греби! Суждено тебе сгинуть – так сгинешь. А теперь избавь меня от лишних разговоров.
Демон-перевозчик попеременно то угрожал Иосифу, то умолял его, то взывал к его рассудку, но каббалист оставался тверд. Лодочнику оставалось подчиниться.
Весла вновь легли на воду…
На протяжении многих часов «Осьминог» без устали греб. Затем Иосиф сменил его. Вскоре у них кончилась пища, а потом и чистая вода из области Драф. Зато демон-перевозчик более не заговаривал о возвращении, а у каббалиста шансов вернуться осталось немного: он умер бы, скорее всего, от жажды, в лучшем случае достигнув пояса развалин. Оба молчали. В безмолвии одного крылось ожидание гибели, скорой и беспощадной, в безмолвии другого – надежда.