Маугли
Шрифт:
— Тсс! — сказала полковая лошадь. — Мне кажется, я понимаю, что говорит Двухвостка.
— Через минуту ты поймёшь это ещё яснее, — сердито проговорил слон. — Ну-с, пожалуйста, объясни, почему тебе не нравится вот «это»?
И он с ожесточением затрубил во всю силу своего хобота.
— Перестань, перестань! — в один голос сказал Билли, и я услышал, как они в темноте дрожали и топали ногами. Крик слона всегда неприятен, в тёмную же ночь особенно.
— Не перестану, — сказал Двухвостка. — Не угодно ли вам объяснить следующее: Ххррмф! Рррт! Рррмф! Рррхха!
Вдруг
Виксон тявкала, прыгая вокруг больших ног Двухвостки. Двухвостка беспокойно задвигался и, слегка крякнув, сказал:
— Уходи, собачка, не обнюхивай моих щиколоток, не то я ударю тебя. Добрая собачка! Ну, милая собаченька! Уходи домой, тявкающее маленькое животное. Ах, почему это никто не возьмёт её? Она сейчас меня укусит.
— Мне сдаётся, — сказал полковой лошади Билли, — что наш друг, Двухвостка, боится многого. Ну, если бы мне давали достаточно пищи за каждую собаку, которую я швырял через военную площадку, я был бы теперь почти так же жирен, как Двухвостка.
Я свистнул, Виксон подбежала ко мне и, грязная с головы до ног, стала лизать мне нос и принялась пространно объяснять, как она отыскивала меня в лагере. Я никогда не давал ей понять, что мне известен язык животных, ведь в противном случае она слишком распустилась бы. Итак, я только посадил её к себе на грудь и застегнул пальто. Двухвостка зашаркал ногами, потопал ими и проворчал про себя:
— Удивительно! До крайности удивительно! Это у нас бывает в семье. Куда же девалось злое, маленькое животное?
Я услышал, как он стал хоботом ощупывать землю вокруг себя.
— У каждого из нас, по-видимому, есть своя болезнь, — сказал он, продувая хобот. — Вот вы все, кажется, боитесь, когда я трублю.
— Не могу назвать своего чувства настоящим страхом, — возразила полковая лошадь. — Но в это время во мне рождается такое ощущение, точно там, где на моей спине должно лежать седло, копошатся оводы. Пожалуйста, довольно!
— Я боюсь маленькой собаки; верблюд пугается дурных ночных сновидений.
— Для всех нас хорошо, что нам не приходится сражаться одинаковым образом, — заметила полковая лошадь.
— Вот что я хочу узнать, — спросил очень долго молчавший молодой мул. — Я хочу знать, почему нам вообще приходится сражаться?
— Да потому, что нам приказывают идти в бой, — презрительно фыркнув, сказала полковая лошадь.
— Приказ, — подтвердил мул Билли и резко закрыл рот, щёлкнув зубами.
— Хукм-хей. Так приказано, — произнёс верблюд, и в его горле что-то булькнуло; Двухвостка и волы повторили: — Хукм-хей!
— Да, но кто же приказывает? — спросил мул-рекрут.
— Человек, который идёт перед тобой или сидит на твоей спине; или держит верёвку, продетую в твой нос, или крутит твой хвост, — поочерёдно сказали Билли, полковая лошадь, верблюд и волы.
— А кто даёт им приказания?
— Ну, ты хочешь знать слишком многое, юнец, —
— Правда, — сказал слон. — Я не всегда повинуюсь, но ведь я «между и посреди»; тем не менее Билли прав. Повинуйся человеку, который идёт подле тебя и даёт тебе приказания, потому что в противном случае, тебя не только побьют, но ты ещё и остановишь батарею.
Орудийные волы поднялись, чтобы уйти.
— Подходит утро, — сказали они. — Мы вернёмся к нашим рядам. Правда, что мы видим только глазами и не особенно умны; а всё же сегодня ночью мы одни ничего не испугались. Покойной ночи, вы, храбрые существа.
Никто не ответил им, и, для перемены разговора, полковая лошадь сказала:
— Где же маленькая собака? Где есть собака, там недалеко и человек.
— Я здесь, — тявкнула Виксон, — под лафетом с моим человеком. — Ты, крупный, неловкий верблюд, опрокинул нашу палатку. Мой человек очень сердится.
— Фу! — сказали волы. — Он, вероятно, белый?
— Ну, конечно, — ответила Виксон. — Неужели вы предполагаете, что за мной смотрит чёрный погонщик волов?
— Ах! Уах! Ух! — сказали волы. — Уйдём поскорее.
Они двинулись прочь, увязая в грязи, каким-то образом умудрились зацепить своим ярмом за дышло фуры с припасами, где оно и застряло.
— Ну, готово, — спокойно сказал Билли. — Да не бейтесь вы! Теперь вы останетесь здесь до утра. Но в чём же дело?
Раздалось продолжительное свистящее фырканье, свойственное рогатому скоту Индии; волы бились, теснились друг к другу, топали ногами, скользили, вязли в грязи и чуть было не упали на землю, всё время яростно кряхтя.
— Через минуту вы сломаете себе шеи, — сказала им полковая лошадь. — Что в белых людях? Я живу поблизости от них…
— Они… едят… нас! Вперёд! — сказал ближайший вол. Ярмо с треском разломилось надвое, и громадные животные двинулись дальше.
До тех пор я не знал, почему индийский домашний скот так боится англичан. Мы едим бычье мясо, до которого не дотрагивается ни один индусский погонщик; итак, понятно, почему мы не нравимся туземному рогатому скоту.
— Пусть меня исколотят цепями от моего собственного вьючного седла! Кто бы подумал, что два такие огромные чудовища могут совсем обезуметь? — произнёс Билли.
— Не обращай на них внимания. Я посмотрю на этого человека. Я знаю, у большинства белых в карманах лежат хорошие вещи, — сказала полковая лошадь.
— В таком случае, я уйду. Не могу сказать, чтобы я сам слишком любил их. Кроме того, белый человек, у которого нет собственного места для ночлега, по всей вероятности, вор, а у меня на спине много вещей, принадлежащих правительству. Ну, юнец, отправимся к своим. Спокойной ночи, Австралия! Вероятно, мы с тобой увидимся завтра во время парада. Покойной ночи, старый Сенной Мешок! В будущем старайся лучше владеть собой. Спокойной ночи, Двухвостка. Пожалуйста, проходя мимо нас по площадке, не труби. Это портит правильность нашего строя.