Матросы
Шрифт:
— После поговорим, — мягко остановил его Латышев, — ветер слова перехватывает. Еще ангину схватишь. Ежели не возражаешь, заедем ко мне. Ты же у меня еще ни разу не был.
— Не приглашал. А к начальству только по вызову ходят.
— Ладно издеваться, Петр. — Латышев все же был польщен. — Мы с тобой в одной упряжке. Вся и разница, что один в корень, другие — в пристяжку. Мне ведь у вас пришлось с фундамента начинать. Вернулся из армии гол как сокол. Помню, старший брат навестил, в Грузию ехал — пришлось шинель продать, чтобы принять его… А вот и моя землянка.
— Ну что
— Заезжай во двор, — Латышев открыл ворота на хорошо смазанных петлях.
Баллоны проскрипели по гравийной подсыпке с ракушками, природном даре недалеких азовских пляжей, и Петр медленными шагами, не без удивления осматриваясь по сторонам, вошел в дом вслед за хозяином.
Все содержалось в чистоте, радовавшей моряцкий глаз гостя; и в то же время в душе накапливался какой-то шлак: уж больно назойливо, чуть ли не взахлеб выхвалялся хозяин своим достатком.
Вот он погладил ковер яркой расцветки, наброшенный на двухспальную кровать, и лицо его просветлело:
— Машинная работа, а с иранцами соперничает. Вот тебе и механизация. Не дышит, а жизнь украшает.
— Дом-то свой, что ли? — полюбопытствовал Петр, разглядывая филенки дверей и оконные переплеты.
— Что ты! Какой же дурак без нужды гроши гробит. Коммунальное имущество. Бывший кулацкий.
— Неплохой дом.
— Жить можно. Обещали продать по балансовой… Эй, жинка, где ты там?.. Цена дому теперь тысячи две, две с половиной максимум. Потому и сад развел, штакетник поставил вокруг усадьбы… Нам чаю! — приказал он жене, тихой женщине с грустными глазами, незаметно появившейся в комнате. Молча кивнув, она удалилась и вскоре вернулась с коричневым чайником и посудой на медном подносе.
— Поджидала тебя, Ваня. Похолодало. Думаю, озябнешь, согрела кипятку.
— Забота, — похвалился хозяин и тщательно расчесал свои волоски, давно потерявшие густоту. — Как говорится, взаимная семейная ответственность. Я за ней, она за мной. — Посмотрелся в настенное зеркало, потрогал макушку. — «Редеет облаков летучая гряда». И касторкой мажу, и сливочным маслом. Не помогает. Как после градобоя или суховея…
— Придется перепахать и просом пересеять, — пошутил Петр.
— Поживешь дольше со своей молодой женушкой, поглядим, какая на твоем массиве останется растительность.
— А у вас температура африканская. — Петр уклонился от надоевших разговоров вокруг его женитьбы. — Чем топите?
Хозяйка почему-то с опаской посмотрела на мужа и промолчала, хотя вопрос был обращен к ней.
— Угольком, — в голосе Латышева слышалась гордость. — Пришлось печи под антрацит переделывать, а то бы порвало. Лубяную костру не уважаю. Мусорно, горит, как порох, а результат — ноль.
— Можно, Иван, я пойду по хозяйству? — спросила жена. — У вас свои дела, а у меня свои.
Латышев разрешительно махнул рукой:
— Иди, ладно. Не умеешь ты сочетать свои интересы с интересами мужа. Наверняка у Петра иной распорядок в доме. Жена с образованием, самого тоже на флоте подковали. На любой лед толкни такую пару — не
Жена ушла неслышными шагами. Латышев снял пиджак, сапоги, всунул ноги в мягкие кожаные чувяки и стал разливать чай:
— Продолжим беседу.
— Мозговой котелок вроде успел остыть. — Петр, не глядя на него, грел озябшие пальцы о фарфоровую крутобокую чашку. — Не знаю, с чего продолжать.
— Продолжай с камыша. — Латышев отхлебнул чай, улыбнулся. — Такая у нашего женатого брата забота. Взял жену-милашку, а в придачу целый синклит родичей. И теща среди них самая главная, можно сказать, с адмиральскими погонами…
Петру показался неуместным легкий тон, взятый Латышевым, и он, не отвечая на его улыбки, строго остановил его:
— Не надо так… Моя теща из рядового состава. С тремя детьми осталась. Простая женщина. Мужа отдала Родине. Сержантские дети, как тебе известно, туго подпоясаны, пышки у них на сухой сковородке.
Латышев с большим вниманием вгляделся в гостя и тоже посерьезнел. Силен парень. Глаза колючие, недоверчивые, шея — хоть под хорошее ярмо, любой буккер потянет. На коже следы меднистого загара, а стриженной под бокс голове будто на роду писано носить круглую матросскую шапочку. Видел Латышев матросов в бою под Таганрогом. Удивительные люди. Будто их на особых станах прокатывали, фрезами-кудесницами вытачивали. Не похожи матросы на все остальное человеческое племя. Запомнилась картина: залегли спешенные казаки под шквальным пулеметным огнем, головы не поднять; в сером небе рассыпалась ракета — на самом конце своего длинного и тонкого воздушного следа, похожего на удилище. Атака! Не стронуть с места, будто влитого в сугробную опоку, расслабленного тела. И вдруг: «Полундра!» Поднялся батальон морской пехоты. Красиво скинули овчинные ненавистные полушубки, каски долой, бескозырки из карманов… Темные бушлаты, ленты змеями. Не остановить, не испугать. Усыпали матросы иссиня-снежную равнину…
Вздохнул Латышев, насупился. Эх, далеки те денечки! Кто тогда о разнесчастном камыше думал, будь он трижды рыжий! А теперь все тащи в копилку. По винтику, по кирпичику, по рублику — все в республику. Слушал, как бывший морячина, рассказывая о семейных делах, винится: не помогал теще, закрутился на отстающей ферме. А Мария, жена, не настаивала, щадила молодого супруга.
— Не оправдывайся, Петя, — сердечно проговорил Латышев, — все мы такие, не ты один. Понимаю: приходила теща к тебе, намекала, а ты мимо ушей пропустил. Случается. Или не так я тебя понял?
— Не совсем точно. — Глаза Петра вонзились в лицо ссутулившегося над чашкой Латышева. — Что мне перед тобой оправдываться? Тоже мне, трибунал! Я хочу сказать, что обошелся я с ней как с тещей, а надо было увидеть человека.
— Верно. Ты должен был прислушаться. Для тебя она — мать твоей Маруси, а не какая-нибудь посторонняя теща из клубного водевиля.
Петр упрямо продолжал:
— Она просила меня вопрос о камыше поставить на правлении…
— Запоздали мы. Верно. Занялись укрупнением, масштабами, а насущные нужды позабыли, — охотно согласился Латышев. — Только цифры на арифмометрах выщелкиваем. А это штука бездушная, металл…