Матросы
Шрифт:
Продолжая наслаждаться ночной прохладой и запахами моря, прогретого еще летними солнечными лучами, Карпухин приблизился к неподвижно сидевшему Архипенко и примостился возле него.
— Здравствуй, дух! — ласково поприветствовал его Петр.
— Привет махальным!
Обменявшись стереотипными шутливыми любезностями, друзья приступили к главному.
— Говорил? — спросил Карпухин.
— Да.
— Ну как?
— У меня на неделе только одна пятница…
— Значит, решил?
— Чего спрашиваешь? Не знаешь, что ли?
— Решение
— Я тверд в своих решениях.
— Про Марусю не говорил?
— Нет.
— Правильно. Как начнешь о семейных проблемах, сразу почему-то все принимает гриппозный характер.
— Насчет матери не выдержал, — тихо сказал Архипенко.
— Другое дело. Мать у каждого одна, а вот невест и жен…
— Флотский народ идет на сушу и крепит ее… — продолжал Архипенко какую-то свою мысль.
Карпухин встрепенулся, блеснули его зубы.
— Это ты сам? Или замполит?
— Сам.
— А дальше? В том же духе?
— Что дальше? Нашу братву, традиции, выучку никогда не забуду.
— Только не сердись, если Маруся не по-твоему выстирает или выгладит рубаху. Мы ведь отсюда классными прачками выходим, — пошутил Карпухин, понимая настроение своего друга.
Волны бежали, словно отары белорунных овец в темной степи. Тихо покачивались мачты, чубатые от радиолокационных антенн. Карпухин покуривал из кулака. Пахучий дымок сигареты приятно щекотал ноздри. Хотя дело было решено, Карпухин бесхитростно развивал перспективы флотской жизни. Крейсер скоро поставят в док на ремонт, а половину команды пошлют на верфи.
— На «Истомина» пойдем, классный, говорят, крейсер, нового типа, — продолжал Карпухин.
— Откуда знаешь? — Петр продолжал думать о своем.
— Ребята видели. На верфи.
— На верфи — одно, в море — другое. Да вскоре отойдет мода на надводные корабли.
— А мне все равно. Что надводные, что подводные. Я у котлов всегда в подводном состоянии. Ниже ватерлинии.
— Понятно. А все же… — Архипенко вздохнул, сердце ныло. — Думаю остаток времени использовать на все сто.
— То есть?
— Агротехникой подзаняться, книгами обзавестись по животноводству. И еще кое-что почитать. Сам знаешь, неудобно будет, если я какой-нибудь там сульфат-аммоний с аммоналом спутаю или бобовые злаки с лавровым листом котлового довольствия… Карпухин улыбнулся:
— Конечно подзаймись. Это полезней, чем лежать и заклепки посчитывать… Не люблю сватать, а… Эх, и житуха начинается на Черном море! Одним словом, гранд-флит!
— Гранд-флит — одно, гранд-колхоз — другое.
— Опять свое? Не знаю, как у вас на Кубани, а у нас еще далеко не гранд. Уходит из колхозов молодежь.
— Зря, — буркнул Петр. — Уйти легче всего.
— А куда же деваться? Не везде Кубань. У вас что не так — природа выручит. Земля-то какая! Сам говорил, дышло сунешь — тачанка вырастет.
— Дело разве только в одной земле? Дело в людях. Землю и у нас приходится удобрять. Люди — главное… те, что не норовят утечь из колхоза. Вот хотя бы Помазун, я рассказывал
— Люди, конечно, — самое главное. Все решают люди, — мягко, стараясь не раздражать приятеля, согласился Карпухин. — Потому я и остаюсь на флоте.
— Всякому свое.
Петр впервые понял — отдаляется от него старый друг, раз уж не сошлись их интересы. И ему стало очень грустно.
Карпухин уже поклевывал носом, в усталой полудреме дослушивал фантазии Петра, которые нисколько не трогали его. Ему хотелось полностью насладиться воздухом после тяжелой вахты.
А надышавшись, можно оставить приятеля наедине с его думами и, спустившись в кубрик, забраться на подвесную койку второго ряда, раскинуться насколько возможно в тесной брезентовой люльке и дать законный отдых своему уставшему телу.
Ничто не способно разбудить матроса, ничто, кроме тревоги. Уж тут хоть на полутонах протруби сигнал — подобно шквалу, срывается с коек матросский народ. Расслабленные в духоте подпалубных помещений полуголые люди, спящие в самых разнообразных позах, стонущие, всхрапывающие, бормочущие, в тысячные доли секунды превращаются в энергичных, крепких, как сталь, и быстрокрылых, как птицы, членов боевого экипажа: тревога выметает всех со стремительной, изумляющей силой. Атомный век, пожалуй, на флот пришел раньше, чем на сушу. Матросу гораздо легче и проще примениться к новым режимам боя, усвоить кибернетические законы мгновенной реакции на любую обстановку.
В ту ночь, когда, закончив вахту, спал Карпухин, а Петр предавался своим мыслям, тревога не подняла их. Корабли заканчивали поход и один за другим ложились на инкерманские створы. Повинуясь разрешительным подмигиваниям командной скалы, они скользили между пунктирными линиями боновых заграждений и занимали расписанные штабом места в севастопольских бухтах.
На следующий день, когда корабль покоился на бочках, Петр Архипенко решил выполнить обещание, данное перед отъездом Марусе, и начистоту поговорить со своей бывшей севастопольской зазнобой.
Приближался вечер, а вместе с ним прекраснейший миг увольнения на берег. Какое наслаждение доставляет моряку увольнительный жетон, бездушный, легонький кусочек штампованного металла! Вместе с ним приходит радость предвкушения тех скромных, но всегда приманчивых удовольствий, которые неизменно сулит берег. Пусть неладно пройдет время и, вместо того чтобы потолкаться на улицах или на танцплощадке, судьба занесет моряка на лекцию или плохонькую кинокартину, все же берег есть берег: музыка, ярко освещенные киоски, бульвары с укромными уголками, а там невинные приключения, воспоминания о девичьем локоне, вызвавшем безумную дрожь во всем теле, о дыхании накрашенных или естественных губ, а если еще и поцелуй… Тут бешено может заколотиться молодое сердце и ресницы сами смежатся от душных мыслей, а блаженнейшая улыбка, казалось бы несвойственная суровому комендору или мастеру торпедных атак, пусть не вызывает у вас удивления.