Матрица времени
Шрифт:
Ну и ладно, я тоже тебя не слышу. Сплю. Попробуй разбуди.
Ага, значит, ты все-таки боишься меня потерять!
Только зачем будить таким образом?! Мне не нравится вкус этих веществ. Это лекарство? А просто поговорить нельзя? Извиниться? Погладить? Да вот она я, вот! Живая! Оставьте меня в покое! Кхе-ухе, фу…Что это? Ненавижу лекарства! Ненавижу!…Мне начинает это надоедать. Покой-то будет?
Нет, еще раз и я устрою уже не бунт, а революцию!
И перестань называть меня Севостьян! Я — девочка! Де-воч-ка!!
Кажется,
Убери свои руки! Они мне не нравятся. Ты нам не нужен, так же как и мы тебе. Иди. Уходи. Ты — лжец. Тебе не нужен ребенок. И неважно мальчик это или девочка. Он тебе не нужен в принципе. Вообще. У тебя таких, как я, впереди…
Ладно, я потом с тобой разберусь. Подожди еще немного. Думаешь, забуду? Не надейся…
Ах, как хорошо. Но тесно. Очень тесно.
Но я же не просила, не прошу. Зачем туда? Эй, остановитесь! Я не хочу!
Куда? Что вы делаете? Что за хамство? Мама помоги! Мама!!
Это и есть таинство рождения? Какая ерунда! Боль от края и до края. Слепящая, давящая, возмущающая само естество. Холод, какофония звуков, страх и непонимание. Шок. Именно он и стирает все знания. Заставляет душу трепетать и прятаться как можно тщательнее. И сознание быстро занимает очищенное пространство, теснит подсознание. А душа молчит. Ей нечего сказать, еще некому. Она ждет. И меняется местами с телом. Теперь она в анабиозе.
Интересно.
Да, интерес также превалирует над известным. Появляются ощущения, потом чувства и это занимает, поглощает своей необычностью. Ведь я совсем не помню, чтобы что-то касалось меня. Я не знаю, не помню подобного возмутительного отношения ко мне. Бесцеремонности в действиях. За меня решают, за меня делают и не спрашивают. Им нет дела до моих мыслей, знаний, желаний. Они чувствуют себя Богами. Себя! Я для них всего лишь пищащий комок, решивший высказать свое мнение, но еще не умеющий это делать, не знающий, как достучаться до разума оппонента.
Я для них как игрушка — порой забавная, порой обременительная. Обременяющая.
И бездушная. Об этой части моей анатомии никто не беспокоится. Ее словно нет.
Странно…
И нет слез умиления, восторженных аплодисментов, естественной радости оттого, что в этот мир явился еще один человек.
Ну, пришел и пришел…Следующий!
Н-да, поучительно. Начало многообещающее.
Меня куда-то понесли. Пуповина, по-прежнему связывающая меня с матерью, но невидимая чужому глазу, натянулась, задребезжала, тревожа меня. Я возмущенно закричала, требуя вернуть ее в исходное положение, а меня, соответственно — матери.
Но меня не слушали, хоть и слышали. И проигнорировали с завидным равнодушием.
Я закричала еще сильней и чуть посинела от натуги, и заснула от усталости, пережитых волнений и того чудного вещества, что предложили мне вместе с молоком. Чужим молоком, в котором не
Жестоко и естественно.
Вот он, первый шаг в чужой мир. Еще не понимающий кого он приютил. Еще не замечающий меня, как, по сути, и не замеченный мной. Я еще только знакомилась с ним. Он же еще только думает — а стоит ли знакомиться со мной?
Игра, длинною в человеческую жизнь, началась. Первый вздох, разорвавший болью мои легкие и вырвавшийся диким криком, заменил гонг. Вперед. Теперь, только вперед.
Правила мне были известны приблизительно. Законы непонятны. Ставки банальны и низменны. Цель — неоправданна.
Но любопытство превалировало над логикой и предостережениями души, и толкало на подвиги.
Вскоре больничные запахи, от которых я задыхалась, исчезли, растаяли без остатка, словно их и не было. Молоко больше не имело противный привкус смеси разных эмоции и синтетики лекарственных средств. Руки больше не были грубы, они были ласковы и осторожны.
Мама. Она положила меня на согнутую руку у груди, как в уютное гнездышко и улыбнулась:
— Вот и твой дом.
Я попыталась ответить той же ласковой улыбкой, но губы еще не умели изгибаться, они лишь кривились. Как правило, в требовательном крике. Странно, что этому они научились в первую очередь. Ладно, будем учиться и другому. Я вздохнула и напряглась. По лицу пробежала судорога. Все. Улыбка так и осталась недоступной. Но я твердо решила тренироваться и преуспела буквально через неделю. Мам всплеснула руками, восхитившись:
— Она улыбается.
Я напыжилась. И познакомилась с новым чувством — гордостью. Мне понравилось. Я пустила слюнку и, дрыгнув ножкой, радостно объявила:
— Агу.
— Сережа! Она агукает! Иди посмотри, слышишь, Сережа?! Твоя дочь агукает и улыбается!
Мужчина натянуто улыбнулся в ответ и навис надо мной. Наши взгляды встретились, и я четко поняла, что он не нужен мне в принципе, как и я ему, в частности. Уже. Все что он мог — сделал. За тем он и явился в мир, чтоб зачать меня, дать свою кровь — чистую, здоровую, и дальше ползти по жизни, влачить существование остаточного элемента. Его синяя с всполохами ярко красного цвета аура — раздражала, а хоботок-цупальце тянулся ко мне в поисках подпитки. Нет, я не собираюсь его питать своей энергией и терпеть, и чем быстрей он исчезнет из моей жизни, тем лучше.
Я улыбнулась ему и потянула ручки — ах, какие они у меня непослушные, неуклюжие, словно не мои. `Нужно разрабатывать их', - решила и вцепилась пальцами в его палец, сомкнула крепко — ты понял? Прощай!
Он не понял, он взял меня на руки, и я почувствовала неприятный запах грязных мыслей, чужой, почти перебродившей энергии, недовольства и нарастающего раздражения.
Нет, нам точно не ужиться вместе.
Я поднатужилась и высказала свое мнение ему на руки. Ему не понравилось. Он брезгливо скривился и поспешил избавиться от меня — молодец, понял.